Акулина медленно встала и подошла к деревянным ступеням, когда-то добротно слаженным ее мужем Павлом Степановичем. Легкая и прочная лестница выручала не раз в хозяйстве, а сейчас для них с сыном указывала путь в неизвестное… Она сделала несколько шагов вверх, остановилась, оглянулась на сына. Тот сидел на земляном полу съежившись и очень внимательно смотрел на мать, лезшую к светлому выходу из погреба. Он молчал и ждал от нее каких-то слов…
– Лёнь, сынок, пойдем со мной. Поднимайся.
Она повернулась и, сделав еще четыре шага, выбралась наружу. Ее сразу же подхватили два крупных эсэсовца и оттащили в сторону. Теперь настала череда Лёньки. Он привстал и аккуратно достал из своего кулачка отбитый накануне в неравной схватке у немцев образок. Расковырял пояс-резинку на своих и без того драных штанишках и тщательно запихнул в шов медальончик. После чего шустро пополз вверх по лестнице, шагая и подтягиваясь.
Как только его вихрастая, давно не мытая и нечесаная голова показалась из-под земли, в нее тут же вцепился огромной пятерней дюжий солдат и выдернул его, словно морковку из грядки.
– Э-э-эй!!! Ты чо цепляешь, гад?! – взвыл Лёнька, не согласный играть роль корнеплода. Немец равнодушно зевнул и подтолкнул его к стоящей рядом матери.
Акулина крепко прижала сына и испуганно смотрела, как на улице сгоняют людей из соседних домов, подталкивая автоматами и винтовками к тарахтящим автомобилям. На головной машине стоял уже знакомый Георгий Берг и что есть сил кричал:
– Граждане! Не волнуйтесь! Немецкие власти проявляют высочайшее великодушие и приглашают всех для работы в великую Германию. Не бойтесь. Вас никто не обидит, если вы будете соблюдать правила. Сейчас мы отправимся в волостной или, как ранее назывался, районный центр. Там, согласно спискам, вы будете распределены для дальнейшей транспортировки по специальностям и возрастам. Нет причин для паники. Ваши дома и хозяйства никто не тронет. Соблюдайте спокойствие и правила поведения, и все будет в порядке! Прошу вас, занимайте места в кузовах автомобилей.
Люди, подгоняемые оружейными прикладами и стволами, не слышали его и не понимали увещеваний немца-патриота Берга. Они видели и понимали лишь одно – их выгоняют с насиженных мест, из родных гнезд и, очевидно, навсегда. Эти страшные бескомпромиссные слова: «навсегда» и «никогда» – парализовали волю и холодили душу. Им никогда уже не суждено было вернуться в свои дома. Их жизнь изменялась навсегда. Об этом было страшно не то что думать, а даже допустить тень такой отчаянной мысли. Их вырывали из привычной жизни, как многолетние деревца, подкопанные и подрубленные со всех сторон, беспощадно выкорчевывали, отрывая от корней и питающей их почвы. Дети, обычно чувствующие любую беду тоньше и болезненнее, плакали и кричали. Бедные растерянные матери, не находящие слов утешения, прижимали своих чад и пытались отвлечь их от происходящего изгнания. Ни тех, ни других не мог успокоить и обнадежить агитатор Берг, которому поставили задачу собрать и отправить всех, кого занесли в списки на работы, не допустив при этом ни паники, ни побегов.
В кузове машины, куда втолкнули Лёньку с Акулиной, оказалась и мать партизана Ивана Бацуева, Нюра, со своими младшими детишками: Настасьей и Петюней. Рядом притулилась молодая вдовица Олёна Кузьмина, еще весной справлявшая свадьбу и потерявшая молодого мужа в первые дни войны. Вместе с ними в этот же кузов загнали глухонемого умалишенного Афанаса – внука бабки Ховри. Он мычал и жестикулировал, пуская пузыри. При всей внешней неуклюжести, слабоумии и абсолютной глухоте Афанас был крепким мускулистым парнем тридцати лет от роду. Его не взяли в армию по причине врожденной инвалидности, по той же причине не мобилизовали с началом немецкого вторжения. Здесь же оказались еще несколько женщин с детьми из соседнего села, которые не были близко знакомы с Акулиной и ее сыном. Двадцать невольных пассажиров рабского каравана, оказавшись внутри этой брезентовой палатки на колесах, испуганно переглядывались и напряженно перешептывались.
