В итоге Леонардо стал одним из главных западных мыслителей, который за столетие с лишним до Галилея начал активно сводить воедино эксперимент с теорией. Со временем этот плодотворный союз приведет к современной научной революции. Еще Аристотель заложил основу метода, позволявшего попеременно применять индукцию и дедукцию: использовать наблюдения, чтобы формулировать общие правила, а затем использовать эти правила, чтобы предсказывать результаты. Позднее, когда Европа погрузилась в мрак средневековых суеверий, работу по совмещению теории с экспериментом взял на себя исламский мир. Мусульманские ученые, часто разрабатывавшие собственные научные инструменты, преуспели и в практических измерениях, и в применении теорий. В 1021 году арабский физик Ибн аль-Хайсам, известный также как Альхазен, написал фундаментальный труд по оптике, где собрал свои наблюдения и опыты и выдвинул теорию о том, как устроено человеческое зрение, а затем провел ряд новых опытов, чтобы испытать эту теорию. Четыре века спустя его идеи и методы легли в основу трудов Альберти и Леонардо. Между тем, в Европе учение Аристотеля начали возрождать в XIII веке ученые Роберт Гроссетест и Роджер Бэкон. Эмпирический метод, который применял Бэкон, предусматривал определенный цикл: наблюдения должны вести к гипотезе, гипотезу следует проверять при помощи точных экспериментов, а результаты этих опытов помогут уточнить первоначальную гипотезу. А еще Бэкон очень подробно описывал свои опыты, чтобы другие ученые при желании могли самостоятельно провести их и проверить его выводы.
Леонардо — с его зоркостью, темпераментом и любознательностью — стал образцовым приверженцем этого научного метода. «Обычно разработку этого строгого эмпирического подхода приписывают Галилею, который родился на 112 лет позже Леонардо, и его же часто называют отцом современной науки, — писал историк Фритьоф Капра. — Но можно не сомневаться, что точно такая же честь выпала бы Леонардо да Винчи, если бы он при жизни опубликовал свои научные сочинения или если бы его рукописи получили широкую известность вскоре после его смерти»[318].
На мой взгляд, это все-таки преувеличение. Леонардо не изобретал научный метод (как не изобретали его ни Аристотель, ни Альхазен, ни Галилей, ни Бэкон). Однако его поразительная способность вести диалог между экспериментом и теорией как нельзя лучше продемонстрировала, что острая наблюдательность, фанатичная любознательность, тяга к экспериментам, стремление оспаривать догму и умение улавливать закономерности, существующие в самых разных областях, порой приводят к огромным скачкам в осмыслении мира.
Выводя из своих наблюдений за природой теоретические законы, Леонардо не располагал тем абстрактно-математическим инструментарием, каким позднее пользовались Коперник, Галилей и Ньютон. Зато он опирался на более простой метод: подмечал в природе некие принципы, а потом путем аналогий переходил к теориям. Обладая острейшей наблюдательностью и интересуясь сразу множеством областей, он улавливал повторяющиеся мотивы. Как заметил философ Мишель Фуко, «протонаука» в эпоху Леонардо опиралась на подобия и аналогии[319].
Интуитивно ощущая, что вся природа едина, Леонардо жадно подмечал и фиксировал на бумаге связи между самыми разными явлениями. «Он постоянно искал первичные, повторяющиеся, органичные формы и, глядя, например, на сердце с расходящейся от него сетью вен, мысленно видел и сразу рисовал рядом семя, дающее побеги, — писал Адам Гопник. — Рассматривая локоны на голове прекрасной женщины, он одновременно представлял себе бурлящие потоки воды»[320]. Нарисованное им дитя в утробе смутно напоминает растительный плод или семя в оболочке.
Изобретая музыкальные инструменты, он проводил аналогии между устройством человеческой гортани и продольной флейты. Участвуя в конкурсе архитекторов и проектируя башню для миланского собора, Леонардо сравнил зодчих с врачами, и в этом сравнении отразилась, пожалуй, основополагающая для его искусства и науки аналогия — между физическим миром, окружающим нас, и строением человеческого тела. Рассекая руку или ногу и зарисовывая мышцы и сухожилия, Леонардо рядом рисовал канаты и рычаги.
Мы уже видели пример такого зрительно-ассоциативного ряда на «тематическом листе», где Леонардо указывал на сходство между ветвистым деревом и артериями в человеческом организме. Сходное устройство он усмотрел и в реках с притоками. «Все ветви дерева на любой его высоте вместе равны по толщине основному стволу, — записал он в другом месте. — Все притоки реки в любом месте ее течения, если они текут с равной быстротой, равны по ширине основному руслу»[321]. Это заключение до сих пор носит название «правило да Винчи», и оно оказалось верным для тех случаев, когда ветви не очень велики: сумма площадей поперечного сечения всех ветвей выше точки разветвления действительно равняется площади поперечного сечения ствола или основной ветви непосредственно под точкой разветвления[322].
