Перед Красиным стоял выбор: взять на себя руководство осиротевшими «лошадьми» или бросить их на произвол судьбы. Он выбрал первое, но стал еще тщательнее разделять две своих жизни — подпольщика и светского льва. На долгие семь лет все люди для него разделились на две категории: одни знали его как инженера Красина, другие — как товарища Никитича. Быть может, он и сам не знал, какая из этих жизней для него важнее. Во второй жизни была революция, в первой — карьера и Люба. Бывшая невеста снова появилась в его жизни летом 1902-го, когда он навестил старых знакомых Токмаковых в Олеизе. Оказалось, что Люба в это время отдыхала в Ялте с детьми: после сына от Кудрявского она успела родить еще двоих от нового мужа, русско-еврейского журналиста Виктора Окса. Отношения с ним быстро исчерпали себя, и встреча с Красиным вновь разожгла прежние чувства. Осенью она, не разводясь с мужем, приехала в Баку и объявила Красину, что собирается жить с ним. Он, подумав, согласился: ее наличие избавляло его от внимания незамужних дам и девиц, мешавшего конспиративной работе. Правда, трое детей были изрядной нагрузкой, но Красин всегда любил возиться с малышами.
Газета «Искра» — главная продукция типографии
По странному совпадению, он возглавил подпольную типографию именно тогда, когда с него окончательно сняли полицейские ограничения. Он уже давно, вскоре после приезда, подал министру внутренних дел прошение о разрешении бывать по служебным делам в Москве и Петербурге (что, напомним, было ему запрещено уже 10 лет). Но только в сентябре 1902 года пришел ответ: министр В. К. Плеве любезно сообщил, что г-н Красин волен жить в любом городе Российской империи, поскольку занимает ответственную должность и больше не опасен для власти. Удивительно, но целых пять лет эта власть не знала, что Красин, он же Никитич, является одним из самых опасных ее врагов…
Бакинская типография, получившая в конспиративной переписке имя «Нина», была главной надеждой редакции «Искры», пытавшейся наладить выпуск газеты в России. Между тем с мая до самого конца 1902 года она бездействовала — сперва из-за переезда, потом из-за ареста ее руководителей. Теперь управление типографией взял на себя «триумвират» — Трифон Енукидзе (партийная кличка Семен), Козеренко и Красин, но последний из-за конспирации по-прежнему не мог заниматься ею лично. Авель Енукидзе вспоминал: «У нас с ним составилось такое молчаливое соглашение, что он, будучи на виду, как официальный работник в крупнейшем тогда предприятии, не должен был вмешиваться во все организационные мелочи, но он должен был постоянно руководить».
Руководство Красина имело три главные составляющие: добыча денег для типографии, ее техническое оснащение и налаживание ее связи с заграницей. Первая задача была особенно важной, поскольку прежний печатный станок плохо подходил для печатания «Искры» с матриц немецкого формата — приходилось уменьшать текст до нечитаемого состояния. Надо было покупать в Германии новый, желательно Аугсбургского завода, а он стоил около 3000 рублей. Бакинский комитет взялся за сбор денег, но дело шло медленно; не желая ждать, Красин выпросил у начальства командировку в Германию и провел ее в редакции социал-демократической газеты «Форвертс», изучая технику линотипного набора. По возвращении он смог кое-как модернизировать старый станок так, что к нему подходили немецкие матрицы, параллельно продолжая сбор средств на новую машину.
В начале 1903 года он узнал, что на гастроли в Баку направляется прославленная актриса Вера Комиссаржевская, собиравшая средства для открытия собственного театра. Красин счел это удобным шансом и после приезда звезды без промедления явился к ней в гостиницу. Позже она вспоминала: «Пришел ко мне — никогда я его прежде и не видела — и с первого слова: „Вы — революционерка?“ Я растерялась, ничего не могла ответить, только головой кивнула… „В таком случае сделайте вот что…“ И таким тоном, словно я ему подчиненная». Обаяние гостя подействовало и на великую актрису, о чем она рассказывала Горькому: «Щеголеватый мужчина, ловкий, веселый, сразу видно, что привык ухаживать за дамами и даже несколько слишком развязен в этом отношении. Но и развязен как-то особенно, не шокируя, не раздражая. Ничего таинственного в нем нет, громких слов не говорит, но заставил меня вспомнить героев всех революционных романов, прочитанных мною в юности».
