– Уходите уже с жары, пора перекусить.
Ган осмотрел зашитую сетку и вошел в дверь, которую открыла для него Мирабель.
– И не выходите больше работать на улицу! А то я рядом с вами чувствую себя жуткой лентяйкой, клянусь! – проворчала она. – Ничего себе отпуск у человека.
Доктор Карлтон сидел за сервированным столом в напряженной позе очень прямо и, откинувшись на стул, читал газету. Он умылся, его светлые волосы были чуть влажными и блестящими, но на лице по-прежнему были следы усталости.
Вошла Эльза, придерживая за плечи маленькую девочку. Доктор Карлтон следил за ребенком, немного прищурив глаза, и когда Эльза поцеловала ее в шелковые золотистые волосы на макушке, поморщился.
– Садись рядом с нашим гостем, – распорядился он.
Глаза девочки скользнули по лицу Гана – он отвернулся, с трудом сглотнул и вытер лоб грязным носовым платком. Девочка села рядом, и на него едва заметно пахнуло теплым ветерком.
Повисшее в воздухе тягостное молчание нарушила Мирабель, которая заворчала, ухватив горячий чугунный горшок. Она разложила тушеное мясо по тарелкам, и от пара лица собравшихся за столом раскраснелись еще больше.
Ган потянулся было за своей шляпой, мучительно сознавая, что сидит к девочке той стороной, на которой нет уха. Он взялся за вилку, но аппетит пропал. Маленькая девочка смотрела на него, и ее взгляд проникал под кожу. Он никогда в жизни не краснел, а тут вдруг почувствовал, как лицо заливается краской. Ему очень хотелось, чтобы она отвернулась. Детям не стоит присматриваться к столь гротескному персонажу.
Все взгляды были устремлены на него. Они обжигали, уцелевшее ухо пылало, сердце стучало часто и глухо. Он пошевелил под столом здоровой ногой, нервно провел ею по ковру. «Да перестаньте же пялиться на меня, черт возьми!»
Ган попытался сфокусировать внимание на узоре скатерти, но продолжал чувствовать на себе их взгляды. Глазеют на него. Осуждают. Эльза смотрела задумчиво, погруженная в свои мысли, и глаза у нее были глубокие, печальные. Мирабель рассматривала вилки, тарелки, нетронутую еду. И доктор смотрел тоже. Он следил за гостем, оценивал его, разглядывал со странной слабой улыбкой.
Ган закусил губу. Не стоило ему приезжать! Адреналин в крови подталкивал его к бегству. Он стал для этой бедной девочки напоминанием о дне, когда она чуть не погибла, – самом страшном из всех дней.
Рука Гана задрожала, и он отложил вилку. И тут девочка вдруг опустила ему на ладонь свою руку. От этого прикосновения воздух застыл в его легких, а все в груди онемело – пять крошечных, легких как пушинка пальчиков легли на его грубую большую ладонь.
Он посмотрел на нее – прямо в глаза, и она не отвернулась. Ее нежное, как у херувима, личико не было искажено отвращением или ужасом. Она улыбнулась, и для него словно солнце засияло, разом разогнав тьму. Этот ребенок смотрел на него так, будто считал его красивым.
Черпак Мирабель замер в воздухе, и она прошептала:
– А вы ей нравитесь.
Слова и звуки расплывались у Гана в голове. Все швы, накладывавшиеся в течение жизни на его суровую душу и удерживавшие ее, вдруг распались от одного легкого прикосновения. Он хватался за расползающиеся части, стараясь снова собрать все в одно целое, но этот взгляд был слишком мягок. Эта простая детская чистота доставляла боль. Точно так же рабочие лошади, которых после долгих месяцев работы под землей выводили на поверхность, вдруг слепли, их кожа восставала против прилива воздуха, и шерсть начинала выпадать клочьями. Свет и свежесть становились для них невыносимы.
Ган отдернул руку и тяжело поднялся со стула, пока кости его не рассыпались от напряжения и он еще мог это сделать.
– Мне… н-нужно на воздух.
Схватившись за спинку стула, чтобы не упасть, он, точно слепой, поднялся, хромающей походкой прошел через столовую, через гостиную и вышел на ослепительный солнечный свет, который все равно не мог сравниться со светом, исходившим от этого ребенка. Не останавливаясь ни на миг, он тащил свою покалеченную ногу по дороге, испытывая досаду из-за своего сморщенного лица и рассыпающегося тела.
