Ган шел сквозь ряды людей, втянутых в разгорающийся конфликт, в сторону австралийцев. Поскольку она располагалась ближе к городу, новость пришла сюда раньше и, соответственно, варилась здесь дольше. Из палаток доносились громкие голоса. Возле лагерной кухни собралась группа мужчин, греющих у огня руки. Ган бросил монеты в открытую консервную банку, взял свой кофе и яичницу и отошел в укромное место у них за спиной. Там он сел на голую землю, подогнув под себя здоровую ногу. Его деревянная нога торчала в сторону, напоминая сломанное крыло.
Совсем рядом с Ганом, отбрасывая на него тень, расположились двое работяг с оловянными мисками.
– Что ты взял с собой? – спросил один рокочущим, словно отдаленный гром, голосом.
– Нож. А ты?
– Свои кулаки. – Мужчина вытянул над тарелкой мощную руку. – Люблю почувствовать, как под моими ударами трещат косточки. – Лицо у него было рябым, и, когда он жевал, выемки от оспин то открывались, то сморщивались. – А время выбрано лучше не придумаешь, правда? Как раз под вечеринку руководства в отеле.
Второй рассмеялся, и кусок его яичницы упал на землю.
– Устроим такую вечеринку, что они надолго запомнят, верно, Хью?
– Чертовски долго до этого! Народ хочет подождать, пока не стемнеет. Но мне удержаться трудно.
– Тс… – Второй мужчина вытер рот. – Поосторожнее. Этот калека все слышит.
Ган глотал яичницу, не ощущая ее вкуса и стараясь сохранять равнодушное выражение на лице.
– А он ничего никому не скажет, – многозначительно повысил голос Хью. – Правда ведь, деревянная нога?
Ган медленно жевал, глядя в тарелку.
Хью ухмыльнулся:
– Я же тебе говорил. – Он потер рукой испещренную шрамами кожу на щеке. – Я слышал, там будет Хэррингтон.
– Правильно слышал. А еще он привезет туда свою жену.
– Честно? Шлюхи будут скучать по любимому клиенту.
Они зашлись смехом.
– У меня так давно не было женщины, что сегодня я согласился бы и на половину шлюхи.
– Что правда, то правда, – кивнул Хью. – Я не видел свою жену три года, так что был бы не прочь заняться дамочкой этого Хэррингтона, говорю тебе. Уж я бы научил ее, показал, что такое настоящий мужик.
Второй взмахнул в воздухе вилкой.
– А почему бы и нет? Можно и поразвлечься, пока парни будут дубасить друг друга.
– Стоп, не гони лошадей! – хлопнул в ладоши Хью. – Черт, мы все заслужили того, чтобы хорошенько повеселиться! Ей-богу, Ангус, в твоих словах что-то есть! Пустим леди по кругу, чтобы каждый смог ее попробовать.
Кусок застрял у Гана в горле. Он перестал жевать, перестал двигаться. Воздух давил на него, словно каменные стены.
– Эй, хромой! – крикнул ему Хью. – А у тебя когда последний раз была женщина?
Ган оторвал глаза от тарелки, но головы не повернул:
– Это ты у своей жены спроси.
Хью нахмурился и угрожающе выпятил нижнюю губу, но тут Ангус разразился хохотом и хлопнул приятеля по спине:
– Вот так поддел он тебя, дружище!
Губы Хью дернулись в кривой усмешке:
– Не переживай, приятель! Мы и тебе дадим попользоваться!
Ангус, набив рот яичницей, спросил:
– Ты же пойдешь с нами сегодня вечером? Пора вышвырнуть этих итальяшек отсюда раз и навсегда! И преподать урок управляющим!
Ган молчал, и постепенно взгляды мужчин помрачнели.
– Ты или с нами, или против нас, – предупредил Хью.
Ган вытер рот тыльной стороной ладони и встал, чтобы уйти.
– Я буду там.
Ган чувствовал, как разрывается на части между лагерями. Он брел сначала в одну сторону, потом в противоположную. Шел навстречу солнцу, пока оно не начинало припекать лицо, потом разворачивался к нему спиной и продолжал идти, пока рубашка между лопаток не пропитывалась пóтом. Если он выдаст забастовщиков, его прибьют итальянцы и австралийцы; если не выдаст – прибьют чиновники из управления; если ничего не предпримет и из-за этого изнасилуют какую-то женщину – он прибьет себя сам. Компромисса не было, не было «серого» варианта – только белое или черное. Он должен был выбрать какой-то один путь, а потом бежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше, бежать от псов, которые пойдут по его следу.
Гану ужасно не хватало Свистуна. Старик первым почувствовал злобу, поселившуюся в лагере, и пытался его предупредить. А теперь, когда произошли все эти события, Ган оказался в самой их гуще. Он слишком много знал.
Стиснув зубы, он проклинал этот завтрак, жалел, что услышал разговор тех мужчин и узнал их планы. Теперь он страдал, думая о той женщине, о том, что они хотели с ней сделать. «Будь прокляты эти управляющие! Будь проклят Хэррингтон! В такой ситуации будь они прокляты все вместе, и с белой кожей, и с оливковой! Но только не эта женщина. Только не женщина, ради бога! Мужчина не имеет права причинить боль женщине, никогда. Неважно, что это за женщина, хорошая или плохая, сварливая или приятная, красивая или уродина. Мужчина не должен относиться к женщине подобным образом».
