– «Независимая компания» не нуждается в рекламе, мадам, – с неподражаемым высокомерием проговорил Санти – а действительно, стоит ли быть учтивым с какой-то марокканкой? – Под ее вымпелами ходят лучшие корабли как на Большой Земле, так и в космосе. Члены компании не подчинены никому, потому что каждый, кто в нее вступает, отказывается от подданства своей страны и приобретает независимость, до сих пор просто невозможную на нашей планете. Наши заказы выполняют лучшие умы человечества. Мы арендуем вычислительные метацентры, космодромы и планетолетные верфи. Мы – везде, и мы – нигде, потому что единственный мозговой центр расположен на плавучем острове в нейтральных водах. Мы…
– Вы напрасно называетесь «членами компании», – довольно бесцеремонно перебила его Симона, – здесь больше подошло бы выражение «рыцари ордена», а вы пытаетесь обратить нас в свою веру. Не так?
– Ну естественно, – пылко воскликнул Санти, – ведь экипаж «Арамиса» так украсил бы нашу компанию!..
И он так недвусмысленно улыбнулся Паоле, что Ираида Васильевна поднялась:
– Очень жаль, господа, но мы не хотели бы, чтобы корабль задержался на «Арамисе» по нашей вине. Салон и библиотека в вашем распоряжении. И разумеется, буфет. Паша, займи гостей.
Мужчины поднялись вместе с ней. Паола улыбнулась, как и подобало хозяйке, вступающей в свои права, спросила:
– Может быть, еще кофе?
Санти опустился на свое место и положил ноги на кресло Мортусяна, приняв естественную и непринужденную позу усталого человека:
– Если это вас не затруднит, мисс, то еще чашечку.
Паола побежала на кухню.
– Отдыхайте, ребята, – сказал капитан и направился в свою каюту.
Мортусян подошел к Санти, перегнулся через спинку его кресла, выплюнул абрикосовую косточку:
– Мне смыться?
– Как знаешь.
– Развлекаешься с девочками?
– И другим советую.
Мортусян как-то неопределенно хмыкнул, нежно погладил Санти по голове:
– Ну-ну, паинька, – и тоже направился к себе.
Паола с чашечкой на подносе впорхнула в салон. Увидела Санти. Одного только Санти. Значит, снова до утра…
И – приветливым тоном хорошо вышколенной стюардессы:
– Кофе, мистер Стрейнджер… – и запнулась: между ними был синтериклон. Такой промах для опытной стюардессы…
Она так и стояла, мучительно краснея все больше и больше, хотя давно уже могло показаться, что дальше – уже некуда; но особенностью Паолы было то, что она умудрялась краснеть практически беспредельно. И эта глупая, ненужная чашка в руках…
– Бог с ним, с кофе, – ласково проговорил Санти, поднимаясь. Он подошел к перегородке и прижался к ней щекой. Перегородка была чуть теплая. – Мисс Паола, вы скоро вернетесь на Землю?
Паола подняла на него глаза и не ответила. Санти засмеялся:
– Держу пари, что я таки добился того, что вы считаете меня самым навязчивым из всех ослов. Ну ладно. Чтобы доказать обратное и заслужить вашу дружбу, открою вам один секрет: если вы хотите завоевать симпатии мистера Мортусяна – пошлите ему в каюту целую гору сластей. Знали бы вы, какой он лакомка! Это верно так же, как и то, что капитан любит только одну вещь: легкие вирджинские сигареты.
– Но у нас на станции никто не курит… – Паола растерянно оглянулась по сторонам.
Господи, какая дура!
– К счастью, в моем личном саквояже вы можете их отыскать. Пошлите на корабль «гнома», как только закончится дезактивация и дезинфекция.
– Я не имею права…
– О, разумеется, разумеется… – Санти чуть заметно усмехнулся: не пройдет и трех минут, как «гном» поползет на корабль за сигаретами. Ну что же, начинать надо с малого. – А жаль! – добавил он вслух.
Паола улыбнулась дежурной улыбкой стюардессы:
– Пойду поищу чего-нибудь для мистера Мортусяна…
Санти проводил ее взглядом, вытянулся в кресле, закинув руки за голову, негромко прочитал:
Дэниел закрыл за собой дверь каюты, устало опустился на край койки. Ну что, капитан, где твое хваленое ТО, ради чего ты живешь именно так, как сейчас живешь, и не стоит жить иначе?
Раньше оно, пожалуй, было ближе, достижимее. А сейчас оно где-то рядом, но невидимо и неощутимо, как грань между будущим и прошедшим. Увлекательная это игра – ловить настоящее. Хотя бы – ощущение. Кажется, что оно вполне реально, но когда стараешься подстеречь его – оно становится всего лишь ожиданием; оно приходит, спешишь зафиксировать его в памяти – а оно уже там, потому что оно стало воспоминанием. И так всегда и во всем его настоящее распадалось на прошедшее и будущее, ускользало, и вся жизнь, если смотреть на нее с точки зрения разложения бытия на две эти иррациональные составляющие, расползалась, расплывалась, теряла привычные контуры, и в мерцании равновероятных правд и неправд рождалось желание совершать что-то недопустимое, невероятное; ведь не все ли равно было, что делать, если не успеваешь осмыслить каждый миг – а он уже перелетел грань будущего и прошедшего.
