– Мы – это пока я один, капитан. Прежде чем научиться драться в стае, каждый должен отточить свои когти в одиночку. Вы думаете, что этот корабль – мое первое поле боя? Нет, капитан, это еще учебный ринг. Только поэтому я и здесь. Пока я честно могу вам признаться, что не знаю, что я буду делать дальше. Сначала – искать таких же, как я. И если я найду человека, которого признаю сильнее себя, – я буду выполнять его приказы слепо и фанатично, как иезуит. А нет – буду командовать сам. Разумеется, это будет трудно, и не только потому, что миновали те золотые времена, когда мы, свободные люди, – я снова говорю «мы», потому что все время чувствую себя частицей какого-то вечного братства непокоренных, – когда мы заставляли дрожать президентов, а тех, которые обладали излишком самостоятельного мышления, попросту убирали с пути; когда мы вздергивали на фонарях этих черномазых, которым сейчас позволили забыть, что они все-таки не люди.
Трудно нам будет потому, что слишком многим на все наплевать. А ведь так гибнут целые государства. Древний Египет, Рим, Греция – они погибли, когда их обожравшимся жителям стало на все плевать. И еще нам будет трудно потому, что слишком давние ошибки нам придется исправлять. Ошибки древние, но столь страшные, что мне порой кажется, что это я сам допустил их: это я в девятьсот четвертом не вступил в союз с Японией, чтобы помочь ей захватить всю азиатскую часть России; это я в семнадцатом году не объявил тотальной мобилизации всего мира, чтобы задушить новорожденную гидру социализма; это я в сорок пятом…
Дэниел выключил фон: он не хотел видеть, как сейчас вот эта одухотворенность борьбы, этот взлет юношеской непримиримости перейдут границы прекрасного и опустятся до чего-то истеричного, маниакального, жалкого.
И уже совсем бессознательно пожалел, что нет на этой станции аппаратуры подслушивания, – пусть все слышали бы Санти, золотого мальчика, не сумевшего родиться в эпоху конкистадоров. И пусть запоминали бы его, потому что этот мальчик рожден необыкновенно жить и необыкновенно умереть. Вот почему с «Бригантиной» никогда и ничего не случается: потому что на ней Санти, хранимый судьбой для своего небывалого, нечеловеческого конца. Ох, как чертовски жаль, что вы не слышали его. И ты не слышала его, проклятая марокканка. Жаль.
– Чисто? – в сотый раз спрашивала Ада.
– Чисто, черт их дери, – в сотый раз отвечала Симона и в сто первый раз запускала на просмотровом столике какую-нибудь диаграммную ленту. Формально все было чисто. Одни подозрения – как и в прошлый их приход, впрочем.
– Значит, опять пропустим их?
– Черта с два, – сказала Симона. – Ищи.
И снова киберы, чмокая присосками, шли по сумрачному переходу, чтобы передвинуть и «прозвонить» каждый контейнер, чтобы обнюхать каждый квадратный сантиметр поверхности стен и горизонтальных переборок, и Ада сидела перед экранами внешнего обозрения до самого обеда, и после обеда, и снова ничего не было заметно, и Симона наконец оттащила ее от просмотрового пульта, потому что и завтра будет еще целый день.
– Чисто? – еще раз спросила Ада.
– Пока да. Но видишь этот штрих?
– Царапнуло перо.
– А тут?
– Мм… Тоже.
– И здесь – тоже?
– Честное слово, Симона, это слишком уж микроскопические придирки.
– А почему они идут через определенный промежуток времени?
– А почему бы им и не идти? Механические неполадки.
Симона запустила еще одну ленту:
– Ну а здесь? Этот легкий зигзаг – всплеск радиации. Вот еще – весьма регулярные всплески. Помнишь, я тебе говорила о них в прошлый приход «Бригантины»?
– Но им так далеко до нормы!
– Не это важно. Важно то, что по времени они совпадают с первыми штрихами.
– А первая лента – откуда?
– С регенерационной машины. Словно ее останавливали или переключали на другой режим.
– Ну знаешь! Какая тут связь?
– Да никакой, – сказала Симона.
Ада направилась к двери, но Симона продолжала упорно смотреть на легонькие лиловые загогулинки.
– Как ты думаешь, – спросила она вдруг, – что будет делать нормальный космонавт, если в кабину проникнет излучение?
– Такое?
– Такое – наплюет. Мощное.
– Усилит защитное поле. Ну, полезет в скафандр высокой защиты, если успеет.
– Ну а ненормальный космонавт?
– Ненормальных не бывает.
– Ненормальный космонавт заранее наденет скафандр, а потом… – Симона еще раз посмотрела на рисунок ленты и пошевелила пальцем в воздухе, повторяя кривую, – потом возьмет дезактиватор и накроет его раструбом датчик прибора. Прибор трепыхнется и как паинька покажет нормальную активность.
– Зачем?
– Не имею представления. Ну пошли.
– Последние известия, – сказала Симона голосом киберинформатора, входя в салон. – Большой океанский лайнер доставил из Чикаго в Москву тысячу триста актеров, статистов и специалистов-антигравитаристов «Беттерфлай-ревю». Гастроли продлятся четыре с половиной месяца.
– Ох, – сказала Ираида Васильевна, – никогда нельзя спокойно приехать в Москву попить чайку. На первом же перекрестке в тебя вцепятся – «нет ли лишнего билетика?».
Вот когда Санти брякнет: «И это – каждому по потребности».
