Монте Тестаччо — зеленый холм у южной стены города, рядом с Тибром. Когда-то здесь была древняя римская гавань. Корабли-галеры с полосатыми, цветными парусами привозили сюда со всех концов могучей империи зерно, муку, масло, вина… Припасы эти возили в глиняных амфорах. Но долог ли век у хрупкой амфоры? Ударится корабль о пристань, уронит амфору неосторожный носильщик — собирай черепки. За столетия черепков накопилась гора — вот эта самая Монте Тестаччо.
А рядом с холмом кладбище. Возле высокой пирамиды — гробницы римлянина Кайя Цестия — уже давно хоронят иностранцев, умерших в Риме.
Отведен здесь угол и русским художникам. Много набралось уж могил! Вот холмик Пети Ставассера. Александр Андреевич до сих пор помнит, как Ставассер вместе с Колей Рамазановым и Каратыгиным пели в его студии песню:
Вот могилы юного архитектора Томаринского и живописца Василия Штернберга{80}, сверстника Ставассера. А вот Орест Кипренский… Многие художники помышляют вернуться в Рим к концу жизни, чтобы быть похороненными на Монте Тестаччо, среди своих.
У новой могилы толпится народ. Слышится негромкий, скорбный голос Федора Антоновича Бруни:
— …И не стало Карла Павловича… Он был гений, он был художник милостью божьей, он был Рафаэль наших дней. Со смертью Карла Великого, мы его по праву так называли, со смертью Карла Павловича Брюллова не только русское, все мировое искусство потеряло первую кисть!
Александр Андреевич смотрел на Брюллова в гробу, на его выпуклый лоб, закрытые глаза, на вьющиеся живые волосы, которые шевелил легкий ветерок, и не хотел верить тому, что видел.
Он знал Брюллова всю жизнь, с тех пор, как стал ощущать себя. Карл был частым гостем в мастерской Андрея Ивановича. Порою он затевал игры, возню с ребятами. Такие игры были Сашиным праздником. Он любил смотреть, как Карл работал: у него натурщик, заскорузлый мужик с узловатыми мышцами, обретал благородные линии. Сколько в рисунке появлялось движения, страсти.
Карл был старше Саши на семь лет. Он заканчивал обучение в Академии, когда Сашу привели в младший класс. Он и остался навсегда старше. Легкость мастерства старшеклассника Брюллова по-прежнему недосягаема.
Конечно, Александр Андреевич знал цену своей кисти, знал и то, в чем была ущербная сторона работ Карла Павловича. Она сказалась вовсю в его учениках, которые каждые три года приезжали в Рим. Всюду была погоня за внешним эффектом. Сколько вслед за брюлловскими изображениями итальянок появилось красивых картинок с девушками, обрывающими грозди винограда. Александр Андреевич никогда не хотел бы идти по этому пути.
Бруни прав: это был великий мастер, он все умел и мог. Что другому приходится конструировать, сличая свои опыты с образцами антики и Рафаэлем, ему было дано природой, он, вставая за мольберт, уже нес в себе готовый образ. Но что же волновало его, чем он жил?
На квартире Титтони, римского негоцианта, друга Брюллова, у которого жил художник, были показаны эскизы новых картин Брюллова. Один из них — превосходный по композиции, по колориту: общей золотистой гамме — «Возвращение папы в Рим». Папа возвращается из Гаэты в окружении священников и гвардии. Неужели эта история могла увлечь Карла Павловича?
И другой эскиз озадачил Александра Андреевича. Это была, как объясняли, аллегория «Всепоглощающее время». На эскизе могучий старец с бородой микеланджеловского Моисея сталкивал с пьедесталов в Лету всех, кто составлял эпоху в жизни людей — Гомера, Данте, Эзопа, Тассо, Юлия Цезаря, Александра Македонского, Наполеона, папу и патриарха, обнявшихся Антония и Клеопатру, которые олицетворяют собой Красоту и Любовь…
Стоя в толпе на Монте Тестаччо, в оцепенении слушая Бруни, Александр Андреевич с горечью думал об этом эскизе. Хорошо, что Брюллов не развернул его в картину. Ведь это заведомо загубленное время. Это сюжет для умствования в дружеской беседе в кафе Греко: время все стирает из памяти людей — наши тревоги, боль нашу, жизнь. Ну, уж нет. Думать так, то и художником быть не стоит. Что из того, что стирает? Пускай стирает. А художник должен, несмотря ни на что, послужить исправлению мира… Вот ведь как заблудился Карл Павлович. Герцен, Гоголь всю жизнь положили на совершенствование мира, а Брюллов додумался до наивного «Всепоглощающего времени».
— Все было подвластно его кисти… — говорил в это время Бруни.
Александр Андреевич жалел, что Брюллов не пришел к нему, он бы сказал великому мастеру, в чем цель искусства. Ведь Брюллов и умер оттого, что не видел, в чем теперь цель всякого художника. Вот только сейчас, когда пришло ощущение, что он мог указать Брюллову путь, Александр Андреевич почувствовал себя старше и мудрее кумира своей юности.
Бруни окончил речь.
