Никарагуанка смяла в ладони пустую банку и швырнула ее в мусорное ведро. В глубине парка полицейские натягивали желтую ленту с надписью: «Precauciуn»[58]. Двигались они вяло, словно из последних сил. Впечатление всеобщей усталости подчеркивала их форменная одежда, казавшаяся какой-то вылинявшей. Они словно сливались с запыленностью окружающего пейзажа.
– Конечно, говорит, – наконец соизволила ответить Эва. – Это все идет от майя.
– Майя? Но почему?
– Вам надо заглянуть в участок, подписать показания. Через час я за вами зайду.
– Мы куда-нибудь пойдем?
– Ко мне домой. Поужинаем. Между нами, девочками…
Вилла Эвы Ариас была похожа на виллу Эдуардо Мансарены, только поменьше и поскромнее. Те же веранды и террасы, выходящие прямо в сад, открывая дом шуршанию листвы, дневному зною и ночному нашествию комаров. Второе отличие заключалось в том, что внутри оказалось полным-полно детворы. Жанну познакомили со всеми: Летисия, девять лет, Антон – семь, Мануэла – тринадцать, Минор – четыре года. Эва спровадила всю компанию на кухню, пообещав через несколько минут к ним присоединиться.
Жанна стояла в гостиной и разглядывала фотографии на бамбуковом комоде. Эва Ариас, где-то в джунглях, в камуфляже, потрясая поднятым вверх автоматом. Эва Ариас, снова в полевой форме, в обнимку с каким-то парнем, тоже военным, похожим на Че Гевару. Эва Ариас на вручении диплома юриста…
Жанна не могла не позавидовать этому существованию, проходившему под знаком любви и революции. Эва была настоящая воительница, сражавшаяся и за свою страну, и за свое женское равноправие. На сердце у Жанны потеплело. Плюс еще детский гвалт в соседней комнате… После ада больничной палаты она очутилась в раю…
Но главное, она была жива. В который уже раз ей удалось избежать худшего. Слишком частые столкновения со смертью имели и свои плюсы. Они заставляли заиграть новыми красками каждое прожитое мгновение, позволяли по достоинству оценить вкус каждой прожитой минуты. Жанна чувствовала, как в ее венах пульсирует кровь. Как это было чудесно. Бесценное ощущение.
– Хотела бы я сказать, что то было прекрасное время… Но я сама в это не слишком верю…
Эва Ариас вернулась в гостиную. Жанна держала в руках фотографию: на ней Эва с торжествующе поднятыми вверх руками сидела на броне танка, окруженная толпой ликующих товарищей.
– Но все же… Революция, любовь…
– Не забывайте о том, откуда мы вышли. Диктатура. Репрессии. Насилие. Никому не пожелаю жить под властью Сомосы. Я, например, потеряла всю семью.
Жанна поставила рамку со снимком на место:
– А что сталось с Сомосой?
– Сбежал в Парагвай в семьдесят восьмом. Президент Альфредо Cтресснер был его дружком. Дал ему охрану. Берег от покушений. Но не уберег. В каком-то смысле его конец был комичным.
– Как это?
– У Сомосы был недостаток – я имею в виду, один из многих недостатков, естественно. Он был жуткий бабник. И когда он начал клеиться к жене Cтресснера, президенту это не понравилось. Он открыл границу сандинистам, и они убили Сомосу. Расстреляли из противотанкового ружья. Как у вас говорят?
Жанна взяла другой снимок. Он изображал Эву вместе с ее «Че» в свадебных нарядах.
– Это мой муж, Альберто. Он умер два года назад. От рака.
– Соболезную.
– В годы революции мы чувствовали себя бессмертными. Непобедимыми. Но потом нам пришлось спуститься на землю. Политика, болезни, коррупция. Все пороки человеческой натуры… Они нас нагнали.
– Похоже, вы очень любили друг друга.
– Больше всего на свете Альберто любил революцию. И политику. Он был настоящий герой. В самом жестком смысле слова.
– Что значит «жестком»?
– Вы не читали мемуары Генри Киссинджера?
– Нет.
– Он там рассказывает о своем вьетнамском «альтер эго», Ле Дык Тхо, с которым он пытался вести мирные переговоры. «Ле Дык Тхо, – пишет он, – был человеком героической закалки. Нам трудно понять, что такие герои, как он, целиком состоят из воли, направленной на достижение одной-единственной цели. Они редко бывают приятными людьми: их нетерпимость граничит с фанатизмом, они не дают в себе развиться качествам, способствующим достижению согласия с прежним врагом». Альберто был как раз из таких.
Цитату она привела по-английски, а заключила свою речь уже по-испански. И тут же, без перехода, заговорила о расследовании:
– Мы разыскали телохранителей и слуг Мансарены.
– Они что-нибудь знают?
– Ничего. Во время убийства никого из них в доме не было.
– А дату установили?
– Судя по всему, позавчера.
– Почему они удрали?
– Они не удирали. Мансарена их отпустил. Ждал важного гостя. Тайного.
– Кого именно, не говорил? Хотя бы намеками?
– Именно что намеками. Своему доверенному лицу он сказал, что ждет двоих. Отца и сына.
