Поздно вечером Таллис закончила читать письмо и потерла глаза, усталые от попыток разобрать каракули старика. Слова письма были мрачными и одновременно успокаивающими. Дед что-то
Пальцы Таллис пробежались по словам, написанным убористым почерком; когда-то они ничего не значили для нее; сейчас она понимала значение каждой дрожащей строчки.
Как если бы она долго сдерживалась, но, в конце концов, не выдержала. Это письмо, с его странным и соблазнительным содержанием, лежало у нее уже семь лет, но она сопротивлялась, не хотела его читать. Возможно, знала, что ничего не поймет, но сейчас некоторые узоры жизни начали повторяться. И она точно ничего бы не поняла в пять лет: тогда с ней еще ничего не
Но сейчас. Как и дедушка, она слышала лошадей и всадников. Как и дедушка, она видела силуэты на краю зрения. Она видела три фигуры на краю леса, трех женщин в масках… и сначала они приходили к старику. Он знал их. Потом они ушли – и вот опять вернулись.
Дедушка Оуэн тоже чуял странную зиму. Древняя зима, так он ее назвал, и Таллис беспокоил его намек.
В первый раз за всю свою короткую жизнь она сообразила, что с ней что-то
Эти призраки – мифаго – появились здесь уже при жизни дедушки; они наблюдали за ним, что-то
Теперь они вернулись и наблюдают за самой Таллис. Поначалу эта мысль напугала ее, но она мгновенно успокоилась.
Но какая же у них цель? Научить ее делать маски? Или кукол? Или рассказывать истории?
Для
Не сделала ли
Но может быть, Кости прав и
Лунные тени.
Сны.
Гарри…
Таллис посмотрела на последнюю страницу письма и вернулась к иллюстрации с рыцарями. Она сосчитала фигуры – четыре рыцаря мчались, как ветер, – а потом сосчитала подковы.
Восемнадцать!
Так вот что он имел в виду. Четыре рыцаря, но пять лошадей, одна без всадника! Художник нарисовал только ее длинные передние ноги, бегущие позади остальных лошадей.
Она перечитала эти слова, захлопнула книгу, закрыла глаза и откинулась на подушку, дав словам и образам из прошлого свободно потечь через сознание…
И, уже соскальзывая в сон, она увидела, как Гарри наклоняется к ней, его глаза блестят от слез…
Посреди летней ночи начала дуть холодная зима. Сначала налетел холодный ветер, принеся с собой запах свежего снега, а потом снаружи заревела настоящая буря.
Ее лицо уколола льдинка, и вокруг запорхали снежинки, которым исполнилось десять тысяч лет, снежинки из навсегда забытого времени. Хлопья, похожие на замерзшие лепестки, прилетали из другого мира и таяли, побежденные влажной жарой августовской ночи.
Таллис не шевелясь глядела на них. Она стояла на коленях между кирпичными сараями – в своем садовом лагере, – властно призванная сюда голосом, пришедшим из сна. Огненная кукла была закопана в землю перед ней. Таллис была спокойна, совершенно спокойна. Ветер из ледяного ада ворвался в спокойное лето и схватил ее за волосы; на глазах выступили слезы. Перед ней появилась тонкая серая линия шторма, вертикальный разрез в темном воздухе, длиной в половину ее роста. Из этих неохраняемых ворот доносились разговоры людей, детский плач и нервное ржание лошади. И запах, запах дыма – там горел костер, гревший кости тех, кто ждал.
Было абсолютно темно, и только эта бледная полоска зимы – нить прошлого – трепетала перед ее широко раскрытыми, ничего не боящимися глазами.
Ветер прошептал, принес намек на голос.
– Кто там? – спросила Таллис, и за воротами началась суматоха. Вспыхнул факел – Таллис увидела его ярко-желтое мерцание, – кто-то подошел к воротам и посмотрел через них. Таллис была почти уверена, что видит отблески света факела в любопытном глазу, глядевшем на нее. Лошадь, нет, несколько лошадей беспокойно заржали. Начал бить барабан, быстрый, испуганный ритм.
