Коту пришлось еще туже. Он тоже был старый, почти двадцати лет – по кошачьим меркам более чем преклонный возраст. К тому же на Ермака давила не только старость, но и вялый образ жизни. Последние годы он провел на кровати, в ногах у Наски, а мурлыканье физических сил не прибавляет.
Наска погладила Ермака и затем опустила его на землю.
– Пойдем домой. Надо поторопиться, чтобы успеть уйти подальше, прежде чем они вернутся за нами.
Наска Мошникофф и ее кот Ермак брели по темной дороге несколько часов. Направление было на север, домой, в Севеттиярви. Однако в темноте Наска не заметила развилки на Севеттиярви. Она прошла погруженное в сон селенье Кааманен и продолжала идти в направлении Утсйоки. Впереди было двести километров пути по заледеневшей дороге, а в конце ее – дышащий холодом Ледовитый океан.
Впрочем, оно, пожалуй, вышло и к лучшему, так как здесь ее не стали бы искать, а шастали бы в лесах к югу от Кааманена.
Всю длинную ночь Наска и Ермак шли по пустынному шоссе. Морозные предрассветные сумерки окутали неприветливый край, похолодало. Но путники упорно шли на север. В полдень они перешли границу еловых лесов. Их обогнала парочка легковых автомобилей, в лицо Наске и в морду коту ударили ветер и леденящий снег. Оба уже проголодались, оба хотели спать, но нужно было продолжать путь. Присесть на обочину они не могли: так и замерзнуть недолго. Ермак не мурлыкал, что было плохим знаком. Дома он обычно мурлыкал как заведенный.
В тот день Наска и Ермак прошли по Северной дороге добрые три мили. Шаги у старухи саамки становились все короче. В среднем путь сокращался с каждым шагом на пятьдесят пять сантиметров. В тот день старуха сделала полмиллиона шагов. А кот! Если учесть, что шаг Ермака составлял максимум десять сантиметров и у котов вдвое больше лап, чем у саамов ног, то усталому коту пришлось в тот день шагнуть шесть миллионов раз. Какое уж тут мурлыканье! Однако Севеттиярви так и не было видно.
К вечеру с севера навстречу им двинулся огромный освещенный автобус. Наска уже валилась с ног и потому стала махать шоферу, чтобы тот остановился. Наску и Ермака забрали с ледяной трассы в теплый туристический автобус.
В салоне царил веселый шум. Автобус был полон немцев, ветеранов войны, бородатых мужиков, которые совершали свою ежегодную поездку по памятным для них местам финского Севера. В свое время они несли службу в немецкой дивизии альпийских стрелков, сражавшейся на печенгском направлении и в Салле. В конце войны они сожгли Лапландию. Теперь автобус шел из Норвегии, из Весисари. Маршрут пролегал через Репокайру до Пелтовуомы и Хетты, где можно было упиться пивом и переночевать на турбазе. Из Хетты путь пролегал дальше через Каресуандо в Швецию и Норвегию, а оттуда, в сильном похмелье, домой, в Федеративную Республику Германии.
Сначала старухе саамке было очень страшно, когда бородатые немцы пели и вовсю хохотали, однако поскольку ей ничего плохого не сделали, то она и успокоилась. Сидеть в теплом автобусе было блаженством. И Ермак вновь замурлыкал. Автобус шел на юг, то есть в неверном направлении, однако Наска уже не в состоянии была ни о чем размышлять.
Немцы пели старые солдатские песни. Старуху саамку фотографировали и просили исполнить что-нибудь свое. Наска петь не могла и заснула, кот последовал вскоре ее примеру.
Проспав часа два, Наска вдруг проснулась. Она стала выяснять, что это за местность. Уже приехали в Ивало?
Выяснилось, что Ивало проехали давным-давно. Скоро должны были подъехать к селу, которое называлось Пулью.
– Ой батюшки светы! – ужаснулась Наска и попросила остановиться.
На дороге немцы еще несколько раз сфотографировали ее, сверкая вспышками, а затем теплый туристический автобус шумно отправился дальше. Наска с Ермаком остались на шоссе одни. Они пошли по дороге, не зная, куда идут. Настроение отчего-то было очень плохое. Она не знала, в какой стороне находится Севеттиярви, хоть плачь.
За поворотом находилось небольшое село Пулью. Наска обрадовалась: не так уж все и страшно! Она робко постучалась в двери ближайшего дома и вошла в тепло.