– Да уж, красивы, спору нет, – согласился с ним Ойва Юнтунен. – Но для тех, кто скрывается здесь, вся эта затея с блядями довольно опасна.
– За такие штучки тебя надо было бы посадить этак на полгода, – выговаривал Ойва Юнтунен майору, когда они вышли во двор. На лестнице их уже поджидала Наска и звала в избушку. Женщины без промедления устроились в избушке: стол уже был накрыт на пять человек. Посреди стола стояла бутылка с шампанским. Агнета, темненькая девица лет двадцати пяти с тонкими чертами лица, бросила рулон серпантина прямо на свитер Ойве Юнтунену. Кристин, блондинка, года на два старше Агнеты, привычно открыла бутылку шампанского и наполнила фужеры. Наска выпила шампанское одним духом.
– Могли бы и сказать, что у вас есть жены, я хоть оделась бы поприличнее! Да еще по-шведски говорят. Переведи-ка, Ойва, что они сказали.
Теперь избушка в Куопсуваре получила статус двуязычной. Ойве Юнтунену и майору Ремесу пришлось выступать в роли переводчиков между гостями и Наской. Трудились они в поте лица, потому как женщинам было о чем поговорить. Сначала Наска подивилась, что женщины почти не знали финского, но затем подумала, что, может быть, у городских да богатых просто так заведено. В детстве Наска слышала, что и при дворе царя Николая говорят по-французски, а не по-русски.
– Стара уж я шведский-то учить, В Суоникюле я выучилась немножко говорить по-норвежски, да и то уже все позабыла. По-русски не помню ничего, разве что из псалтыря немного.
Выпитое за здравие согрело и душу Ойвы Юнтунена, и его желудок. Что ни говори, а именно молодое женское общество было здесь как нельзя кстати. Наска душа человек, но безнадежно стара.
Майор Ремес устроил для Агнеты и Кристин экскурсию по избушке. Осмотрели ванную, что привело гостий в восторг. Заглянули в кладовку, ломившуюся от съестных припасов, увидели груды постельного белья, сходили к колодцу, по пути завернув в баню и на конюшню. Женщины попробовали решетку на отверстии для выбрасывания навоза и поморщились.
– Фу, тюрьма!
Ойва Юнтунен продемонстрировал стереоустановку, цветной телевизор. Женщины были поражены блеском лесной избушки. Это польстило самолюбию Ойвы Юнтунена, когда он услышал в свой адрес столько восторженных похвал.
Договорились, что Наска, как человек одинокий, перейдет из комнаты для поваров на кухню. Майор Ремес с "женой", в данном случае – с Кристин, получил в свое пользование поварскую. Агнета переселилась к Ойве Юнтунену в жилую часть избушки. Простыней хватило на всех, ибо майор Ремес накупил их во время поездок в Рованиеми с избытком. Да и туалетной бумаги было еще более сорока рулонов.
Наска относилась к гостьям почти как к невесткам. Это же очень хорошо, что в доме появились молодые женщины. Теперь ей одной не нужно было прибираться в большом доме, готовить на двоих мужчин, не обделенных аппетитом. Особенно Наска радовалась тому, что женщины будут помогать ей стирать.
Агнета и Кристин разложили содержимое своих чемоданов на полках шкафов.С собой у них оказалось видимо-невидимо разного барахла, которое они с готовностью демонстрировали Наске. Там были чудесные ночные рубашки, бюстгальтеры и чулки в сеточку, множество туфель на шпильках и тьма-тьмущая красных подвязок для чулок. Наске казалось, что только у принцесс могут быть такие роскошные туалеты и украшения. И вдобавок женщины взяли с собой огромное зеркало и дорожный утюг.
– Хозяйственные барышни, – отметила про себя Наска. –А сколько у них мыла пахучего да одеколону всякого!
Обветренные ноздри Наски чуть не лопались от обилия ароматов. Кристин подарила ей целый флакон самых дорогих духов. От Агнеты старухе перепала розовая прозрачная ночная рубашка до пят. Она была как пушинка: приходилось смотреться в зеркало, чтобы убедиться, что она надета. Агнета и Кристин были готовы подарить Наске и рыжий парик, но старуха довольствовалась собственными седыми волосами.
– Мы по простоте своей непривычные к такому-то. Да и не по-божески это, ведь недаром говорят, что без воли Господа и волосок с головы не упадет. Нет уж, не надобны мне старой чужие-то волосья.
Обговорили и финансовую сторону дела. Такса была определена в тысячу крон в день. С заработка не удерживались ни выплаты в социальные фонды, ни подоходный налог. О своей "спецодежде" женщины должны были позаботиться сами. На косметику и духи Ойва Юнтунен пообещал выделять пятьсот крон в неделю. Удалось договориться и по поводу вынужденных простоев в "критические дни". Для начала договор заключили на несколько недель, но не менее чем до Крещения.
Затем женщины передали Ойве письмо, которое Стиккан отправил с ними из Стокгольма.
Письмо было кратким и содержательным. Стиккан сообщал, что выполнить заказ оказалось труднее, чем он думал, но в конце концов все уладилось. Жизнь в Стокгольме текла по-прежнему: торговля "живым товаром" не очень-то шла, все эти ревю приносили массу хлопот, порнорынок был напрочь насыщен, а вот игорный бизнес процветал. Так что на жизнь хватало, грех жаловаться.