– Негоже нашему брату в искусственных волосах ходить-то. Да и Боженьке не понравится, как увидит на мне чужие космы… У Христа все цифры спутаются, говорят же, что у нас все волосы сочтены. Нет, ни к чему старой голове лишние патлы.
Договорились о рабочей части. Такса была определена – тысяча крон в день. Без вычета налогов и социальных выплат. Рабочая одежда за счет девушек. За косметику и духи Ойва Юнтунен платил пятьсот крон в неделю. Обсудили также вынужденные простои в «критические дни» и их компенсацию. Для начала договор заключили на несколько недель, то есть до Крещения.
Женщины передали Ойве письмо, которое Стиккан прислал из Стокгольма.
Послание было кратким и содержательным. Стиккан сообщал, что было трудновато найти им женщин, но в конце концов удалось. Жизнь в Стокгольме текла по-прежнему: секс-бизнес шел слабо, с кабаре масса хлопот, порнорынок перенасыщен, зато игорный бизнес процветал как никогда. На жизнь хватало, грех жаловаться.
«Как ты, наверное, знаешь, – писал Стиккан, – коммерс Хеммо Сиира вышел на свободу. Пару раз он заглядывал ко мне, спрашивал, где ты прячешься. Он был страшно зол. Говорил, у вас с ним счеты. Болтают, что он вынес тебе смертный приговор. Сиира может. Плохо дело, да? Кстати, Сиира ездил в Вехмерсалми и во Флориду. Здесь его недели две уже как не видно. Посадить его не посадили, где-то шатается».
Ойва Юнтунен тяжело вздохнул. Убийца-рецидивист идет по следу. Надежно ли он спрятался в тайге или теперь надо ожидать, что Сиира нагрянет в Куопсувара? В ту ночь Ойва спал плохо, и виной тому была не только Агнета.
– Кто рано встает, тому Бог подает! – закричала Наска Агнете и Кристин, которые до полудня нежились в постели. Старуха саами привлекла девиц к домашним делам. Немного непривычные они к работе, но Наска была терпеливым учителем. Буквально держа за руку, она показывала им, как подметать полы, как заправлять специями соус, как кипятить простыни в банном котле перед стиркой. За это Агнета и Кристин каждый вечер расчесывали Наске волосы. Они учили ее пользоваться термобигудями и выщипывать брови. Хотели даже покрасить ей ногти, но она воспротивилась.
– Кто ж пальцы на руках красит! – возмущалась старушка, но разрешила Агнете покрыть красным лаком ногти на ногах – в ботинках все равно не видно. Кристин набросила на серебристые волосы Наски легкую ткань с золотыми нитями. Наска засмеялась, посмотрев на себя в зеркало:
– Видел бы меня Киурелий!
Ремес совсем потерял голову от любви. Его суровое, будто покрытое колючей темной оболочкой «я» исчезло. Он превратился в рассеянного, деликатного гиганта: говорил нежно, открывал женщинам двери, то и дело снимая пред ними фуражку и целуя ручку. Вместе с объектом своей страсти он часто катался на лыжах в Юха-Вайнан Маа, с особым упорством прокладывая лыжню. Если Кристин изъявляла желание отдохнуть, Ремес тут же снимал шубу и стелил ей на поваленной сосне, чтобы у нее попочка не замерзла. Ремес был так влюблен, что его глаза время от времени увлажнялись. Походка бывшего пьяницы стала тверже, солидное пузо скрылось под ремнем, напряглось, там и оставшись. Офицерское сердце отчаянно билось из-за совершенных пустяков, особенно когда майор оказывался к любимой ближе, чем обычно. Кристин отвечала на чувства майора со всей нежностью и страстью, которые она, как профессионал, была способна продемонстрировать.
Ремес уже задумался о разводе с женой. Та вряд ли была бы против. Плохо лишь то, что Кристин была проституткой, ведь на таких даже пропойцы-солдафоны не женятся. Ремес описывал ей прелести возвращения к учебе и смены профессии, но его тирады не нашли отклика. По мнению Кристин, было поздно и безрассудно возвращаться к детской невинности и ее вечной спутнице – бедности. Все сразу становилось понятно, когда Кристин рассказывала о своих юных годах. Ей и правда пришлось хлебнуть лиха.
Девушка была немкой по происхождению. В Берлине времен Веймарской республики только что построенные каменные дома заселяли бедными многодетными семьями – свежеоштукатуренные стены были влажными, что вредно для здоровья порядочных людей. Семья Кристин обжила и высушила таким образом несколько десятков домов, каждый раз по полгода или по году. Это было «человеческое отопление» для немецких буржуа. В награду «сушильщики» получали бесплатное жилье, чахотку, коклюш и ревматизм. Родители Кристин бежали в результате в Данию, но и там оказалось не лучше: подагра навечно поселилась в костях ее родителей. Семья жила бедно, и как только у Кристин появилась грудь и достаточно округлились бедра, она уехала в Копенгаген, где устроилась официанткой в баре. Бородачи с пивной пеной на усах намекали ей о некой легкой и приятной возможности заработать. Этой возможностью бедная милая Кристин незамедлительно и воспользовалась. Из чувства стыда она перебралась в Стокгольм, где могла заниматься новой профессией, не боясь, что родители узнают. Она берегла своих больных близких как могла. До сих пор ежемесячно отправляла им в Данию тысячу крон на еду.
