— Ты уверен, что не хочешь присоединиться? — спросил я Хонду.
— Не по мне все это. — Хонда опасливо озирался. — Днем еще может быть, но ночью… — Он энергично замотал головой.
Мы все попрощались с Хондой, пожимая ему руку и делая неловкие поклоны (иностранцам редко удается сделать это естественно), и направились к началу тропы. У самой кромки леса стоял «Мицубиси Аутлендер» последней модели. Его белоснежный корпус посерел от въевшейся грязи и пыли, а желобок между капотом и лобовым стеклом забился опавшими листьями.
— Мне одной кажется, что эту машину бросили? — спросила Мел.
— Черт, а ведь ты права, — протянул Джон Скотт и заглянул в салон через стекло. — Вы только посмотрите на это!
Мы сгрудились у машины. Задние сиденья были сложены, на них покоились электронасос, аптечка и запасная шина для велосипеда. Посередине мы разглядели непонятные бугры, прикрытые черной тканью.
Джон Скотт открыл заднюю дверь. В Японии редко запирают машины — тут никто не ворует.
— И что ты делаешь? — спросил я.
— Хочу посмотреть.
— Ты не можешь запросто рыться в чужой тачке.
— Я думаю, хозяин не возражает.
— Возможно, он ночует здесь в палатке.
— Тогда он ночует здесь с прошлой осени. Ты посмотри на эту гору листьев!
— Я бы взглянул, — сказал Бен.
— Я тоже, — присоединился к нему Томо.
Джон Скотт откинул покрывало, и нашему взору предстали черные туфли, темно-синий деловой костюм и кожаный дипломат. Мы таращились на этот набор, не зная, что сказать. Эти вещи выглядели достаточно угнетающе, и мы понятия не имели, что с ними делать.
— Может, пойдем? — предложила Мел. Ее голос изменился, слова прозвучали резче, чем обычно.
Джон Скотт протянул руку, чтобы закрыть дверь.
— Прикрой все как было, — сказал я.
— Зачем?
— Потому что хозяин закрыл их зачем-то. Ему это было надо.
— И, в конце концов, он может еще вернуться, — добавила Мел.
Я понимал, что она и сама в это не верила, да и никто из нас не верил, но возражений не последовало. Джон Скотт накинул на вещи покрывало, захлопнул дверцу машины, и мы все двинулись по тропе. Я обернулся и с удивлением обнаружил, что Хонда так и стоит на месте, глядя нам вслед. Я помахал ему. Он в ответ поднял руку.
Я отвернулся и вместе со своими спутниками углубился в Лес Самоубийц.
Лес Аокигахара резко отличался от всего, что я видел раньше. Хвойные и лиственные деревья, бесконечные в своем разнообразии, росли до невозможности плотно. Порой они сплетались друг с другом, образуя прихотливые узоры, и создавалось впечатление, что через эту зеленую стену нет никакого прохода. Над нашими головами нависал такой же плотный шатер из ветвей. Он не пропускал солнечный свет, и в лесу было гораздо темнее, чем на парковке, всего в нескольких минутах ходьбы отсюда.
И все в этом сумеречном мире выглядело каким-то перекрученным, доисторическим и — неправильным. Это лучший эпитет, который я мог бы подобрать. Ели, сосны и пучки болиголова не могли пустить свои корни глубоко, потому что под тонким слоем грязи, почвы и листьев была окаменевшая магма, изливавшаяся потоками лавы по склонам Фудзи всего каких-то триста лет назад. Деревья, пытаясь найти точку опоры, пускали корни поверх почвы и будто хватались шишковатыми одеревеневшими щупальцами, сплетающимися в огромные клубки, за чернеющие осколки вулканической породы, не покрытые листвой. Какие-то из растений побеждали в битве за жизнь, но победа оказывалась пирровой, и темнеющие стволы валились под собственным весом. Они цеплялись за другие деревья или падали на землю и лежали там в окружении сухих веток и мертвой листвы. Не будь здесь зелени и разнообразия лишайников и мхов, радующих глаз яркостью красок, легко можно было представить, что весь лес находился на пороге гибели.
— Средиземье какое-то, — нарушил тишину Джон Скотт. — Энты. Древобороды.
Рассматривая клубки корней вокруг, я живо представил себе, как одно из деревьев перед нами начинает шевелиться, встает и уходит в чащу.
— Заколдованный лес, — тихо прошептала Мел. — Вот что это такое. Такой зеленый, как в сказке.
Мы поговорили еще какое-то время. Это была просто болтовня, разговор ради разговора, чтобы разогнать тишину вокруг. Потом беседа сошла на нет.
Мы молча шли по широкой тропе, минуя проржавевшие и грязные предупреждающие надписи. Одни из них напоминали потенциальным суицидникам, что дома их ждут любящие люди, а другие требовали докладывать в полицию об одиноких людях в лесу, если те выглядят подавленными или раздражёнными. Один знак запрещал разбивать лагерь. Это поколебало нашу уверенность, но Томо настоял на том, что это лишь еще один способ борьбы с самоубийцами — многие из тех, кто желал свести счеты с жизнью, уходили в лес под предлогом ночевки.
Чем дальше мы углублялись в чащу, тем больше я начинал беспокоиться. Лес был слишком спокойным, слишком тихим. Здесь вообще не было животных и птиц. Почему на таком зеленом и густо поросшем участке земли нет ни одной живой твари? Как такое возможно? Не могут ведь животные знать о дурной славе этого места.
