Деревня находилась в зоне артогня вражеского форта. Неприятель ведет обстрел регулярно два раза в сутки: утром и вечером, либо в полдень и за полночь, или же в полночь и с первыми петухами. Снаряды большей частью ложатся на вершины поросших сану холмов близ большой воды. И во всем лесу средь десятков тысяч сану нет ни одного уцелевшего дерева. Многие перерублены напрочь и громоздятся на земле, словно поваленные бурей. Раненые стволы истекают пахучей смолой; потеки ее блестят в раскаленных лучах летнего солнца, смола постепенно густеет и застывает кровавыми черными струпьями.
Да, мало найдется меж лесных деревьев силою и жизнелюбием равных сану. Рядом с только что рухнувшим стволом уже высятся юные деревца — четверо или пятеро, — точно ярко-зеленые стрелы, нацеленные в небо. Они рвутся ввысь, вбирая в себя побольше солнечного света — здесь, в лесу, он падает с высоты неохватными прямыми потоками, золотыми от парящей в воздухе ароматной смолянистой пыли. Иные деревца, едва вытянутся человеку по грудь, уже рассечены осколками надвое; смола их, еще жидкая и прозрачная, никак не застынет, и потому раны не затягиваются, она все сочится, и дней через пять или десять деревце умирает. Но есть и такой молодняк, что вымахал повыше человечьего роста, с густыми кронами — точь-в-точь оперившиеся птицы. Этих снарядом не погубить, их раны быстро затянутся и заживут, как на телах лесных великанов. И они стремительно пойдут в рост, сменив упавших собратьев… Глядь, через два-три года лес сану снова расправит свою широкую грудь и заслонит собою селенье.
Поэтому, если смотреть из-под одетых хвоей ветвей с вершины любого здешнего холма, увидишь, насколько хватает глаз, одни лишь поросшие сану склоны, что, вздымаясь один за другим, тянутся до окоема.
Сегодня, впервые за все три года службы в вооруженных силах Освобождения, Тну выдался случай побывать в родной деревне. У большой воды его ожидал проводник — деревенский мальчишка Хенг. Когда Тну уходил отсюда, Хенг едва доставал макушкой ему до пояса, он и хворост не мог принести из леса, только-только стал надевать узенькую набедренную повязку да бегать следом за взрослыми на гору, где выжигали лес под пашню. А теперь вон шагает с длинной винтовкою за спиной впереди Тну. Все та же старая тропа ведет мимо делянок, засаженных маниоком и водяными бананами «помтю»; временами высокие кручи сходятся, сжимают тропу, вынуждая замедлить шаг, под конец она углубляется в чащу кустарника, где в дождливую пору кишат пиявки, а там, за кустами, — его маленькая деревня. Но все равно без провожатого Тну ни за что б не решился пройти по этой тропе. На старой дороге понарыто множество волчьих ям и ловушек с острыми кольями; примерно через каждые десять минут ходу попадаются взведенные самострелы: распрямится могучая пружинистая дуга и разом перешибет ноги, заточенные острия — пара за парой — холодно поблескивают на перекладинах.
Хенг подрос и стал так же неразговорчив, как все жители деревни Соман. На затылке его панама защитного цвета — явно подарок какого-нибудь бойца Освободительной армии; «баба» — привычная короткая блуза южан с длинными широкими рукавами — чуть прикрывает ягодицы, под нею — набедренная повязка; винтовка закинута за спину, как у заправского солдата. Время от времени, когда они подходят к местам, хранящим следы жестоких боев, он оборачивается назад и с многозначительною улыбкой поглядывает на Тну, словно вопрошая: «Видал! Ну, что скажешь, брат?» В глазах у него вспыхивают огоньки, выдавая гордость и торжество. Тну тоже улыбается, кивает головой. Они понимают друг друга без слов и, не сбиваясь с шага, идут дальше.
Подойдя к роднику, бегущему по бамбуковому желобу из самого сердца скалы, Хенг останавливается.
— Хочешь — вымой ноги, — говорит он, — Только не пей холодную воду. Не то тебе дома попадет от сестрицы Зит.
Тну смеется:
— А что, Зит у вас сандружинница?
— Бери выше, — Хенг возмущен, — она секретарь партячейки. И вообще у нее две должности, она еще и политрук отряда самообороны.
Вот, значит, как. Тну не стал пить родниковую воду. Он снял шапку, расстегнул пуговицы на груди, нагнулся и, подставив под струю ладони, принялся плескать водою себе на голову и в лицо. Вода была так холодна, что по телу прошла дрожь. Кровь ударила ему в голову, щеки раскраснелись.
