– Это было давно, очень давно, и я не могу сказать тебе, в каком именно обличье он пребывал. Полагаю, он совершил немало прегрешений. И посему обречен существовать в эфемерной форме, страдая в одиночестве под грузом своих знаний. Но он не согласен с подобным приговором и никогда с ним не смирится. Он ждет появления в нашей семье сильной ведьмы, которая станет для него тем, чем была Дева Мария для Христа. Сосудом для воплощения.
Поразмыслив над всем, что услышал, я глубокомысленно изрек:
– Значит, он не дьявол.
– Почему ты так считаешь? – удивилась бабушка, словно мы с ней не обсуждали только что этот вопрос.
– Потому, – ответил я, – что, если дьявол и правда существует – а в этом я, кстати, далеко не уверен, – у него есть более важные занятия.
– А с чего это ты, мой мальчик, решил усомниться в существовании дьявола?
– Я читал Руссо, – с гордостью сообщил я. – Согласно его философии, все зло в мире – от человека, а не от дьявола.
– Что ж, – усмехнулась бабушка, – может, со временем ты прочтешь труды еще какого-нибудь философа и изменишь свои взгляды.
На этом наш разговор закончился.
Но, прежде чем бабушка отошла в иной мир – а это случилось вскоре после описанной здесь беседы, – она успела немало поведать мне о Лэшере. Излюбленным способом, посредством которого он расправлялся со своими жертвами, был страх. Приняв человеческое обличье, он по ночам вгонял в ужас кучеров и всадников и вынуждал их сворачивать с дороги и тонуть в болотах. Подчас ему удавалось испугать даже лошадей – лучшее доказательство того, что в эти мгновения он действительно был материален.
Если надо было проследить за любым из смертных, будь то мужчина или женщина, никто лучше Лэшера не мог справиться с подобной задачей. В своей удивительно непосредственной, почти ребяческой манере он рассказывал не только о делах, но и о помыслах предмета своих наблюдений. Однако выражения, которыми он пользовался при этом, были весьма своеобразны и требовали осторожного толкования.
Разумеется, Лэшер не знал себе равных и в воровстве. Как правило, он похищал мелкие вещи, хотя иногда добычу его составляли банкноты на значительную сумму. Он также обладал умением входить в тело смертного – правда, на непродолжительное время, – с тем чтобы видеть его глазами, слышать его ушами, осязать его кожей. После подобных опытов он обыкновенно чувствовал себя предельно утомленным и измученным и нередко в припадке бешеной злобы и зависти убивал несчастного, чье тело только что покинул. Это означало, что помогать ему в таких выходках следовало с крайней осмотрительностью, ибо невинный обладатель тела, в которое он входил, зачастую подвергался уничтожению.
Мари-Клодетт сообщила, что подобная неприятность уже случилась с одним из ее многочисленных племянников, а моих кузенов. После этого прискорбного случая она взяла за правило следить за Лэшером и научилась подчинять его своей воле. Иногда она подолгу изводила призрака молчанием, закрыв глаза и делая вид, что не слышит ни единого сказанного им слова.
– Помучить его не так уж трудно, – поделилась она со мной. – Ведь он наделен способностью чувствовать, обижаться, плакать. Откровенно говоря, вот уж кому я не завидую, так это ему.
– Я тоже, – откликнулся я.
– Никогда не презирай его и не позволяй себе над ним насмехаться, – посоветовала бабушка. – Иначе он проникнется ненавистью к тебе. Всякий раз, когда его видишь, отводи взгляд.
Вот уж нет, усмехнулся я про себя, но счел за благо промолчать.
Примерно через месяц бабушка умерла.
Когда это случилось, мы с Октавием находились в болотах. Нам захотелось пожить на лоне дикой природы, на манер Робинзона Крузо. Вытащив на твердую землю нашу утлую плоскодонку, мы разбили лагерь. Затем Октавий отправился на поиски хвороста, а я попытался разжечь костер из тех нескольких веток, что оказались у меня под рукой. Как я ни старался, попытки мои оставались безуспешными.
Внезапно еле тлеющий огонь вспыхнул множеством искр. Я удивленно вскинул голову. Передо мной собственной персоной стояла Мари-Клодетт, моя обожаемая бабушка. Никогда прежде она не выглядела столь бодрой и цветущей. Свежие ее щеки сияли румянцем, губы казались сочными и мягкими. Без всякого усилия она подняла меня с земли, поцеловала и опустила вновь. А потом она исчезла. Исчезла в мгновение ока. Лишь маленький костер по-прежнему горел у моих ног.
Я понял, что означало это видение. Бабушка прощалась со мной. Она отошла в иной мир. Я позвал Октавия и сказал, что нам необходимо безотлагательно вернуться в Ривербенд. По пути домой нас настиг жестокий ураган, и нам пришлось пробираться сквозь сплошную стену дождя, сражаясь с неистовым ветром, порывы которого швыряли нам в лицо листья, обломки сучьев и даже мелкие острые камни. Наконец мы добрались до ворот дома, и рабы, выбежавшие нам навстречу, поспешили укутать нас одеялами.
