Будь сейчас рядом с ней Майкл, она распахнула бы дверь на лестницу и проверила бы, нет ли там того, кто издавал этот запах.
Но странное благоухание с каждой минутой ощущалось все меньше и меньше. Пока она стояла и раздумывала, злясь на себя за то, что ей не хватает мужества толкнуть проклятую дверь, ее открыл кто-то другой. Дверь с шумом захлопнулась, а вошедшим оказался молодой врач с перекинутым через плечо стетоскопом. Насколько Мона успела заметить, лестничная площадка была пуста.
Однако кто-то вполне мог спрятаться выше или ниже. Запах продолжал ослабевать, хотя, возможно, Мона просто постепенно к нему привыкала. Стремясь как можно дольше и полнее ощутить насыщенный, чувственный и изысканный аромат, она еще раз глубоко втянула в себя воздух.
Что же это за запах?
Пройдя через двойные двери, ведущие непосредственно в отделение, она почувствовала, что он вновь усилился. Внутри сиял островок света, ограниченный высокими деревянными шкафчиками. В центре его три медсестры что-то писали, сидя за столом. Одна из них одновременно шепотом разговаривала по телефону, остальные, судя по всему, были целиком поглощены работой.
Никто не обратил внимания на Мону, когда она прошла мимо их поста в узкий коридор. С приближением к палате запах становился сильнее и сильнее.
— Господи! Только не это! — шепотом взмолилась Мона.
Справа и слева Мона увидела несколько дверей, но еще прежде, чем она прочла надпись на одной из них: «Алисия (Си-Си) Мэйфейр», запах безошибочно подсказал, куда идти.
Дверь в палату матери оказалась слегка приоткрытой. В комнате царила тьма. Единственное окно выходило в маленький двор-колодец, а расположенная напротив стена здания была совершенно глухой. Под белым покрывалом головой к стенке неподвижно лежала женщина. Небольшое устройство, расположенное рядом с кроватью, контролировало процесс внутривенного вливания. Из прозрачного как стекло пластикового пакета через тонкую трубочку в правую руку женщины поступал раствор глюкозы. Обернутая пластырем рука покоилась на белой простыне.
Мона немного постояла, не решаясь войти, а потом резким движением стремительно распахнула дверь и так же быстро закрыла ее за собой, чтобы оглядеть расположенную справа ванную. Фарфоровый унитаз. Пустая душевая. Потом она наскоро обежала взглядом остальное пространство палаты и лишь после того, как убедилась, что, кроме них с матерью, в комнате никого нет, перевела взгляд на кровать.
Профиль матери, все изгибы и черточки изможденного, утонувшего в большой мягкой подушке лица поразительно напоминали лицо ее усопшей сестры Гиффорд, покоившейся в гробу.
Одеяло, под которым лежала мать Моны, было безукоризненно белым, за исключением одного красного пятна почти в самом центре, как раз возле руки, к которой пластырем была прикреплена игла с трубочкой.
Мона подошла ближе и, схватившись за хромированную спинку кровати, коснулась пятна. Мокрое. И тут она увидела, что прямо у нее на глазах красное пятно быстро увеличивается в размерах и расплывается по ткани. Снизу явно что-то сочилось. Мона выдернула одеяло из-под обмякшей руки матери, но та не шелохнулась. Алисия была мертва. Вся кровать пропиталась кровью.
Мона услышала позади какие-то звуки, а вслед за ними раздался хрипловатый и неприветливый шепот:
— Послушай, милочка, не надо ее будить. Нам пришлось здорово с ней повозиться сегодня утром.
— Давно ли вы справлялись о ее самочувствии? — осведомилась Мона, поворачиваясь к медсестре.
Сиделка уже успела заметить кровь.
— Боюсь, нам не удастся ее добудиться, — сказала ей Мона. — Будьте любезны, позовите сюда мою родственницу, Энн-Мэри. Она ждет внизу, в вестибюле. Попросите ее немедленно подняться.
Сиделка, весьма пожилая дама, приподняла безжизненную руку Алисии и тотчас положила на место, потом резко отпрянула и, чуть помешкав, выскочила из комнаты.
— Погодите минутку! — крикнула ей вдогонку Мона. — Вы случайно не видели, заходил ли кто-нибудь в эту палату?
Но, еще не успев договорить до конца, она поняла всю бессмысленность своего вопроса. Сиделка так боялась, что на нее падет вина за случившееся, что даже не удосужилась откликнуться. Сначала Мона устремилась за ней к дежурному посту, потом одумалась и вернулась к кровати матери.
Она потрогала руку Алисии — едва-едва теплая. В коридоре послышались чьи-то торопливые шаги, приглушенный топот ног в обуви на резиновой подошве. Мона сделала глубокий вдох и склонилась над телом матери, потом откинула с ее лица волосы и прикоснулась к нему губами. Щека еще не совсем остыла, а лоб уже был холоден.
Ей казалось, что сейчас мать повернется и, взглянув на нее, крикнет: «Будь осторожна со своими желаниями! Что я тебе говорила? Они иногда сбываются».
Спустя минуту палата кишела медперсоналом. Энн-Мэри сидела в коридоре, вытирая слезы бумажным носовым платком. Увидев ее, Мона попятилась назад.
