Коган некоторое время сидел, с восторгом ощущая, что он жив, что ничего не сломал себе, что самолет приземлился и какая Оля молодец, что справилась со своей машиной. Но тут же в душе поднялся страх. А как там Оля, почему она сидит и не шевелится? Ломая ногти, стараясь расстегнуть замки ремней, Коган наконец встал в кабине в полный рост, поспешно перекинул ногу через борт кабины и выбрался на плоскость. Он чуть не упал на влажном от росы крыле, все же удержался. Он увидел запрокинутое бледное лицо летчицы и стиснутые губы.
– Оля! Очнись, Оля! – Коган стал трясти за плечо женщину, но она не подавала признаков жизни.
Расстегнув летный шлемофон, он стащил его с головы Ольги, стал похлопывать ее по щекам, гладить по волосам, а потом, расстегнув верхнюю часть комбинезона, нашел пальцами на шее пульс. Он был, но только слабый, почти нитевидный. Однако женщина была жива. Снова мучения с застежками ремней, а потом Коган стал вытягивать раненую из кабины. Восхищаться прекрасными формами женщины со стороны – дело, конечно, приятное. Но снять такую женщину с самолета и уложить на землю, да еще не навредив ей, непросто. Коган попытался приподнять ее тело, перевалить через борт открытой кабины, но Ольга вдруг страшно застонала и открыла глаза.
– Нет, не надо! – застонала она, вцепившись в руку Когана.
И тут он увидел на ее пальцах кровь. Молодая женщина дышала прерывисто, она с хрипом пыталась что-то прошептать. Коган попытался снова вытащить ее из кабины, начал уговаривать потерпеть, но Ольга вцепилась в его руку. Оперативник увидел женские глаза так близко, в них было столько мольбы и боли, что он оставил свои попытки вытащить ее из самолета. И раненая летчица сразу успокоилась. Наверное, ей только это и было нужно. Ольга отпустила рукав куртки Бориса и посмотрела ему в глаза. В женских глазах было столько страдания, но не физического, а душевного. Она понимала, что умирает, умирает вдали от дома, от своих подруг. И она стала шептать, прикоснувшись окровавленными пальцами к щеке Когана.
– Товарищ майор, вы мне пообещайте, пообещай мне, Боря, что семью мою найдешь и расскажешь все… – И тут ее голос окреп, и летчица заговорила громче, горячее, как будто собрала в себе остатки сил для этого: – Нет, ты только не говори, что я в лесу… в тылу врага… Пусть не знают… Пусть верят, что без вести пропала, надеются…
– Ты что, Оля? – улыбнулся Коган, сжав пальцы молодой женщины и прижимая их то к своей щеке, то к своим губам. – Что ты, глупенькая! Я тебя вытащу, отнесу к людям…
– Нет, не надо… – прошептала женщина и чуть качнула головой.
– Почему это не надо, – стал горячо возражать Коган, – тут в деревнях такие старушки есть, что любого хворого травами поднимут, а уж…
– Не надо говорить, что без вести, – тихо уточнила Ольга. – Они же жить должны, а не страдать до конца века. Пусть женится, пусть новую мамку найдет и будет счастлив… так будет лучше…
Коган снова сжал ее пальцы, целовал их и шептал, что она говорит глупости, что не о том думает. Да и как это самый дорогой на свете человек вдруг перестанет ждать, поверит. Ведь так не бывает. И она тоже должна верить и стремиться жить. Потому что человек жив столько, сколько он стремится жить, пока у него есть цель. Борис говорил долго, а потом как-то сразу понял, что смотрит он уже в мертвые глаза. Что Ольга его уже не слышит. Она не дышит, а рука ее безвольная, как у тряпичной куклы.
Борис застонал, прижимая руку мертвой летчицы к лицу. Как же так, почему такие красивые, добрые, любящие женщины гибнут! Как страшно устроен этот мир. И нельзя винить мужчин в том, что они пустили их на войну, не защитили, не закрыли собой. Нет, просто русские женщины не могут так, не могут они сидеть дома, когда беда общая, беда всего народа. Коня на скаку, в горящую избу… Да, это все про них! Жены, матери, боевые подруги, как же мы отмолим ваши смерти, как мы жить-то будем дальше, похоронив вас? Похоронив? Да я же ее и похоронить-то не смогу! Господи, Ольга, прости мне мой грех, что оставляю тебя вот так. Найдут тебя, предадут земле, милая. Ты прости нас, но война, а она требует от нас мужества, требует оставить тебя сидящей в самолете. Пусть он будет твоим мавзолеем, саркофагом. Мы вас всех найдем, всех похороним с почестями. И помнить будем!
Коган перегнулся через край кабины и поцеловал Ольгу в холодеющий лоб. Потом спрыгнул с крыла самолета на траву и зашагал. Он шел не разбирая дороги, не думая даже о том, куда идет. Главное, подальше от самолета. Если немцы узнают, увидят, то сразу догадаются, что был в самолете еще кто-то. И тогда погоня, собаки! А война еще идет, и у него приказ, у него задание. И он не имеет права попасться, погибнуть. Не имеет права не выполнить этого задания. Сердце сжималось оттого, что он оставил Ольгу мертвую в самолете, но сделать он ничего не мог…
