В этой картине много личного, похоже, речь здесь идет о родной сестре Лескова Марии. Далее автор выводит формулу всего русского мира:
«Беда у нас родиться смирным да сиротливым – замнут, затрут тебя, и жизни не увидишь. Беда и тому, кому Бог дает прямую душу да горячее сердце нетерпеливое: станут такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой доски. Прослывешь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь, что не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол, только, Господи, с этого света белого! Семья семьею, а мир крещеный миром, не дойдут, так доедут; не изоймут мытьем, так возьмут катаньем»306.
Переход в середине фрагмента на второе лицо («прослывешь») делает рассказчика действующим лицом и объединяет его с теми, кому Бог дал «прямую душу и горячее сердце». Будущее их известно: «Спереди – оплеуха, сзади – тычок».
В апреле 1863 года молодого литератора Лескова пригласил к себе министр народного просвещения Александр Васильевич Головнин и сделал ему чрезвычайно лестное и заманчивое предложение: отправиться по старообрядческим общинам России, чтобы разобраться, что староверы думают о начальных школах. Они давно уже просили такие школы открыть, и либеральный министр, наконец, прислушался.
Головнин был одним из самых интеллигентных и образованных чиновников 1860-х годов, входил и в круг приближенных Александра II, и в дружеский круг великого князя Константина Николаевича. Как следует из процитированного выше резкого письма Лескова Краевскому и из воспоминаний современников, Александр Васильевич был начисто лишен чиновничьего хамства: никогда не повышал голос на подчиненных, с людьми всех чинов и званий говорил уважительно и, между прочим, стал первым русским министром, отказавшимся от казенной сорокакомнатной квартиры, слишком, на его взгляд, просторной307. За четыре с небольшим года управления министерством он немало послужил русскому просвещению: преобразовал в либеральном духе центральный аппарат собственного ведомства, уничтожив канцелярию во имя большей свободы управления на местах; реформировал университеты (по новому Уставу 1863 года) и народные училища. При Головнине впервые стали собираться съезды учителей. Министр настойчиво испрашивал стипендии для отправки российских студентов за границу и для получения образования будущими учителями, поддерживал развитие библиотек и научные исследования. Именно он выхлопотал деньги на издание «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимира Даля (1863)308.
И вот теперь Головнин планировал улучшить ситуацию с начальным образованием старообрядцев.
Строго говоря, улучшать пока было нечего: учить детей старообрядцам было негде. В «русских» православных школах детей раскольников немедленно начинали обращать в новый обряд – понятно, что после этого они переставали ходить в школу. Им оставалось учиться дома, «кое-как, по два-три». И лишь самые крупные старообрядческие общины – например, большая и самостоятельная рижская, официально именовавшаяся Гребенщиковской по имени одного из жертвователей, – могли себе позволить школы, бывшие одновременно и приютами для сирот и беспризорных детей. После очередной волны правительственных репрессий, развернувшихся на рубеже 1820—1830-х годов, рижские старообрядческие школы закрылись, а многие их ученики буквально остались на улице.
В составленной по итогам поездки записке «О раскольниках г. Риги, преимущественно в отношении к школам», которая была посвящена положению начального образования у старообрядцев, Лесков рисует апокалиптическую картину последствий того, что у старообрядцев нет начальных школ. По его словам, оставшимся без присмотра детям просто некуда деться и нечем заняться, а самым бедным еще и не на что жить: «…двенадцатилетние и даже десятилетние русские девочки начинают во весь развал заниматься проституциею… дети устраивают воровские артели… голодные и беспризорные мальчики начинают заниматься торговлей, неслыханной в русском народе: является педерастия»:
