Он шевельнулся, ухватился за Сашку и приложил его руку к гладкому металлическому предмету, который прикрыл собой. Радиостанция! Канунников попытался сдвинуть поляка, но только сделал хуже. У Франтишека из многочисленных ран по всему телу пошла кровь. Он снова приоткрыл глаза и простонал:
– Саша, нье, нье, ишть. – Рука взмахнула в сторону леса. – Фашисти.
– Нет, я… – Канунников крутил головой, дергал за перемазанный сажей рукав, хотя сам уже понимал – конец.
Он не сможет дотащить крупное тело поляка до леса, добродушный великан не выживет – слишком серьезны его раны. В нем застряли многочисленные осколки, которые не извлечь в лесном лагере. Раненому нужна настоящая медицинская помощь – хирург, операция, перевязки. Поэтому Франтишек и отталкивал его руку, и шептал на своем языке, умоляя оставить его и уходить.
От безысходности у Сашки выступили слезы.
Вдруг со стороны станции на высоте насыпи раздались крики на немецком: услышав взрывы и заметив столбы пламени над тем местом, где должен был идти состав, фашисты выслали несколько патрулей на дрезине.
И лейтенант разжал руку, отпуская холодные пальцы умирающего:
– Я… я…
Нужные слова никак не находились. Канунников схватил рацию двумя руками и метнулся к зарослям. Внутри все смешалось – боль утраты, злость на фашистов, напряжение. Радости после удавшейся операции он не чувствовал, сил ни на что уже не осталось. В голове все звенело, крутилось мутным клубком, а тело двигалось медленно, будто под водой.
Он дошел до тайника с клином, разрыл ветки и рухнул в узкое пространство рядом с металлической платформой. Последнее усилие – колючие ветки, куски мха посыпались сверху, закрыли человека в неудобной крохотной норе. Сашка прикрыл глаза и прижал к груди рацию – он больше ничего уже не в силах сделать – только ждать, терпеть душный, прогорклый после пожара воздух, боль от напитавшихся кровью ран. Придется сжиматься от ужаса и ждать, когда закончится этот кошмар. «Будто мертвец в могиле, – мелькнула мысль. Вдруг хлынули горячие капли по щекам, и он мысленно сам себе возразил: – Нет, я живой! Живой!»
Сколько времени прошло, Канунников понять не мог. От духоты и слабости он несколько раз терял сознание, а когда приходил в себя, делал слабый вдох, прислушивался к крикам наверху, чувствовал, как горит спина и ноют ноги от порезов, шептал пересохшими губами: «Я живой!» – и снова уплывал в кровавое марево пожара и грохота взрывов.
Тем временем почти рядом с ним немецкие солдаты разгребали завалы из сгоревших вагонов. Офицера позвал один из солдат:
– Здесь человек! Еще живой!
Карл Вагнер прыгал по искореженным шпалам вне себя от злости – весь его план рухнул, не видать теперь ни денег от продажи лекарств, ни прекрасной Агнешки, только нагоняи от начальства из-за внезапного крушения поезда. Сколько времени уйдет, чтобы восстановить полотно! А он мог бы заработать сотни рейхсмарок! На слова подчиненного он лишь рявкнул в ответ:
– Веди сюда! Его надо допросить! Тут что-то нечисто, не мог просто так состав сойти с рельсов!
– Герр офицер, он не сможет встать, он весь в крови. Не отвечает, только стонет и что-то шепчет, кажется, на польском.
Вагнер выругался в бешенстве:
– Чертов поляк! Наверняка это машинист, который завалил состав. Он пожалеет, что не сдох вместе с остальными. Он пожалеет, что родился на свет. К начальнику гестапо его, немедленно! – но тут же вдруг остановил подчиненного: – Нет, стой! Найди мне заключенного, чтобы говорил на польском и немецком. Да побыстрее, пока этот идиот не сдох!
Солдат бросился к пленным в полосатых робах, которые разбирали завал, ткнул прикладом одного, другого, наконец, вытащил из общей кучи щуплого мужичка в разбитых очках:
– Пошли со мной!
– За что? – занервничал пленный.
Его товарищи по несчастью замерли в ужасе, сжались в предчувствии трагедии. Каждый знал: протестовать или вступаться за жертву нельзя – ляжешь рядом с ним, прошитый пулями или забитый тяжелыми сапогами. Но сейчас охранник гнал заключенного куда-то вниз. Там, в пепле и догорающих обломках, лежал умирающий человек. Бледный, он еле дышал, захлебываясь кровью, которая пенилась у него между губами.
Вагнер раздраженно ткнул в заключенного стеком:
– Ты понимаешь по-немецки?
– Да, господин офицер. – Узник с ужасом смотрел на умирающего и на носки запыленных сапог, стоящих рядом с лежащим на земле человеком.
– Спроси у него, кто пустил состав под откос! – Вагнер ударил стеком опешившего очкарика. – Побыстрее, пока он не сдох!
Заключенный вздрогнул от боли и быстро заговорил на польском, наклонившись вплотную к едва живому Франтишеку:
– Вы знаете, почему поезд сошел с рельсов? Что произошло?
Тот, не открывая глаза, отрывисто прошептал сквозь кровавую пену:
– Не говори им, не говори, мы спасем вас. Мы в лесу, партизаны. Отряд.
– Ну! Что он говорит, этот шепелявый поляк? – Новый удар стека. – Это он был машинистом паровоза? Что произошло?
Заключенный согнулся в поклоне перед офицером:
– Да, герр офицер, вы правы, он перепутал рычаги, поэтому состав пошел под откос.
