Все пугливо примолкли – кроме радиста, который чародействовал над рацией и ничего не слышал из-за наушников. Странная песня без слов, напоминающая свист, шипение или придушенный вой, доносилась из леса. Странная и недобрая. Однообразная музыка навевала безотчётную тревогу – и в то же время в ней звучало злорадное предвкушение.
– Это… они! – упавшим голосом проговорил молодой солдатик. На беду, он стоял слишком близко к достопочтенному ар-Пигиди. Тот обернулся и подхромал к нему к нему. Лицо господина абира тряслось от ярости.
– Кто «они»?!. Кто?!. Ну, говори, договаривай! Мы и тебя повесим, как того безбожника! Хочешь? – Ар-Пигиди наотмашь хлестнул болтуна по морде и выхватил из ставших ватными рук карамультук.
– Заткнись! – рявкнул достопочтенный ар-Пигиди, оборачиваясь к лесу. – Заткнись, тварь! – Он неуклюже прижал приклад карамультука к плечу и принялся палить по лесу – туда, откуда ему слышалась чудная песня. Несколько солдат, которые не поняли, в чём дело, тоже стали палить по кустам и деревьям.
– Прекратить стрельбу! – закричал офицер. – Прекратить!
– Как ты смеешь приказывать мне? – рассердился ар-Пигиди.
– Простите, достопочтенный, я не вам, я солдатам. Эй, вы! Прекратить стрельбу, а то выпорю!
Стрельба прервалась, и в наступившей тишине снова зазвучала злобная песня леса. И всем показалось, что она стала громче и ближе. У далеко не трусливых военных пошли мурашки по коже.
– Господин капитан! – крикнул радист. – Нет связи! Большие помехи!
– Урод черномазый! – рявкнул офицер. – Ты что с рацией сотворил?
– Не знаю, господин капитан! Какой-то вой, шипение, трескотня!
Офицер открыл рот, намереваясь высказать радисту много приятного – и замычал от боли, хватаясь за стрелу, которая выросла у него изо рта. Окровавленный наконечник торчал из шеи, чуть ниже затылка.
Свист – и несколько солдат, утыканные короткими стрелами, валятся на дорогу, выронив карамультуки. Одни хрипят и стонут от боли, другие молча корчатся, чтобы замереть через несколько мгновений.
– Добрый Народ! – кричит какой-то солдат, бросает карамультук и бросается наутёк по дороге.
– Занять круговую оборону! – кричит страж и падает с короткой стрелой, растущей из глаза. Его напарник, который прикрывал отступление достопочтенного ар-Пигиди в кунг, корчится и пытается вытащить из ноги длинную стрелу. Новая стрела – такая же длинная – пробивает его руку и пришивает её к ноге. Страж рычит, как барс, хватает здоровой рукой пистолет-пулемёт и бьёт короткой очередью в заросли, где метнулась какая-то косматая фигура. Фигура падает – но по тому, как она бросается на землю, страж понимает, что враг не убит и даже не ранен. Он водит стволом туда-сюда, готовый стрелять, лишь только увидит в зарослях осмысленное шевеление. И в этот момент он встречается взглядом с мёртвыми зелёными гляделками.
Взгляд лесной нежити ослепительно ярок, и слово «ослепительно» точно описывает его свойства. Страж понимает это слишком поздно. Он бросает бесполезный пистолет и зажимает ладонью сделавшиеся незрячими глаза. По багрово-чёрной мгле плавают два избела-зелёных пятна, то сливаясь в одно, то разделяясь. Как сквозь ватную стену, он слышит суматошную трескотню карамультуков, крики солдат – и страшноватый свист. Это летят стрелы, безошибочно находящие живую плоть.
Круговая оборона не продержалась и минуты. Солдаты, приданные господину абиру, были не из последних трусов и неумёх. Но одно дело – воевать с живым противником, пусть даже он вдесятеро сильнее. И совсем другое – биться с чудищами из ожившей страшной сказки, с проклятыми порождениями леса, с хищными тенями, с Добрым Народом, чтоб им пусто было! Разве можно убить этих тварей простой пулей или гранатой? Бойцы то и дело замечали какое-то движение и стреляли по смутным фигурам – но каждый раз оказывалось, что они изрешетили пулями куст. Враги же оставались недосягаемы и невидимы. Они сливались с листвой и травой – и просто убивали окружённую роту.
Несколько солдат, не выдержав, с криками бросились наутёк. Невидимые враги перестреляли их всех до одного. Коротковатые стрелы летели с такой силой, что бегущих людей валило с ног и отбрасывало в сторону на несколько шагов. Один солдат, который видел, как стрелы пронзили одного за другим двух его товарищей, выхватил кинжал и торопливо перерезал себе горло – он боялся смерти, как боятся её все грешные сыны Адама, но ещё больше он страшился попасть живым в руки лесных бесов. Никто не последовал его примеру – но один за другим солдаты замирали на пыльной дороге, пробитые несколькими стрелами.
