— Вот твой обед, Невар! Наслаждайся! Это последняя еда, которую ты увидишь в ближайшее время. — Он резко втянул носом воздух. — Я думал, что могу тебе доверять, что ты будешь придерживаться условий нашего соглашения! Неужели я никогда не поумнею? В тебе не осталось ни капли чести, верно? Ты лжешь, ты готов обманывать и красть лишь затем, чтобы подтвердить свои дурацкие заявления! Почему? Потому что тебе отчаянно хочется обвинить меня в своих неудачах. Ты не желаешь отвечать за собственные ошибки. Тебе всегда хотелось, чтобы за тебя решал кто-то другой, и, боюсь, так будет до конца твоих дней. Ты никогда не поведешь за собой людей, Невар, потому что не можешь управлять даже самим собой. Но я покажу тебе, как поступает настоящий командир — как он делает все необходимое, чтобы держать солдат готовыми к бою. Между нами больше нет доверия. Ты останешься в этой комнате, и я сам буду следить за твоим постом. Ты увидишь, что магия здесь ни при чем. В твоем безобразном состоянии виновны лишь обжорство и распущенность.
Он задохнулся от ярости. Я стоял и смотрел на него. Милостью доброго бога, я никогда не забуду, с каким трудом мне удалось сдержаться и не броситься на колени, чтобы собрать еду, разлетевшуюся по полу. Словно поняв, что именно занимает мои мысли, отец ткнул в нее пальцем и рявкнул:
— И убери тут все!
После этого он развернулся на каблуках и вышел, захлопнув за собой дверь. Я услышал, как заскрежетал засов, и, уверившись, что отец уже не вернется, чтобы застать меня врасплох, бросился на колени и схватил большой осколок бокала, в котором еще плескался глоток вина. Тарелка не разбилась, и часть моего обеда оказалась под ней. Я порезал палец стеклом, пока, схватив ложку, старательно собирал ею остатки пирога с мясом. К счастью, корочка не дала ему развалиться совсем. Твердый зерновой хлебец не пострадал вовсе. Чашечка с компотом разбилась, и я разглядывал ее, пока опасение проглотить кусок стекла боролось с притягательностью спелых фруктов в пряном сиропе. Дрожа от едва сдерживаемого нетерпения, мучимый запахами разбросанной еды, я заставил себя внимательно изучить каждый кусочек, прежде чем подобрать его. Я сложил все, что мне удалось спасти, на поднос и отнес его на стол. Смотреть на то, что осталось разлитым и рассыпанным по полу, было почти невыносимо. Я накрыл все это грязной салфеткой и вернулся к еде. И лишь через час, проглотив последнюю крошку хлеба, я вздохнул и занялся наведением чистоты.
Только когда я, точно кающийся грешник, опустился на колени перед усеянными осколками остатками моего обеда, я заставил себя признать, что полнота — не единственное изменение, сотворенное со мной магией. Когда-то гордость помешала бы мне подбирать еду с пола. Теперь же важность еды заключалась отнюдь не только в ее способности меня насытить. Даже удовольствие, которое я испытывал, когда ел, уступало другим, более глубоким изменениям во мне.
Я создавал новое тело, чтобы оно могло вместить мою магию.
Едва я сформулировал эту мысль, я понял, насколько она правдива. Да, я стал толстым. Но еще и сильным, сильнее, чем когда-либо прежде. В те дни, когда мне приходилось терпеть лишения и тяжело трудиться, я замечал в себе перемены. Мое тело почти не производило отходов. Я редко пользовался этим отвратительным ночным горшком. Я отметил новое для себя состояние неподвижности: когда я садился за уроки, мое тело тонуло в глубинном покое, словно я погрузился в воду или парил где-то между сном и бодрствованием. Я подозревал, что мой организм внутри работает значительно эффективнее, чем прежде, и что всякий раз, когда я не напрягаю руку или ногу, они словно отключаются, дожидаясь своего часа.
Я использовал остатки воды в тазике для мытья, чтобы смочить салфетку и протереть пол, а затем сложил грязную тряпицу, посуду и осколки стекла на поднос и отставил его в сторону.
Огромным усилием воли я не дал себе нарушить установленный мной самим порядок. Я старательно выучил уроки, а затем подробно описал события вечера в дневнике. Впрочем, я не упоминал вопросов, которые так сильно меня занимали. Как далеко готов зайти отец, чтобы доказать свою правоту? Допустит ли он, чтобы я умер от голода? Я так не думал, однако уверен не был.
На следующее утро я проснулся, когда первые лучи летнего солнца проникли в мое окно и коснулись кожи. Простое уютное ощущение, которое никогда не менялось. Я закрыл глаза и погрузился в него.
Встал я в обычное время, как всегда, умылся, оделся и заправил кровать. Потом я сел на ее краешек и стал ждать, что принесет мне новый день.
Есть ли на свете что-нибудь утомительнее ожидания? Сперва я попытался занять голову учебником истории, затем придвинул стул к окну и принялся наблюдать за суетой во дворе внизу.
Поначалу не происходило ничего интересного. Я увидел, как во двор въехал всадник, гонец от городского совета Приюта Бурвиля, как я понял по ленте на его рукаве. Он взбежал по ступеням, лошадь осталась стоять у входа.