Утес и мое ружье ждали лишь в нескольких шагах от меня. Медленно смещаясь в их сторону, я попытался перефразировать свой вопрос:
— Вчера я похоронил этого человека. Почему вы нарушили его покой, украв тело и притащив его сюда?
Он слегка надул щеки. Позднее я узнал, что так спеки выражают отрицание.
— Великий, я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Говори на языке. или не можешь? — Голос внезапно появившейся женщины звучал резко.
Прежде она стояла, опираясь о пестрый ствол и едва не сливаясь с ним. Теперь же, когда она вышла вперед, я недоумевал, как мог не заметить ее раньше и почему Утес не поднял тревогу. Он обращал на спеков не больше внимания, чем на соек, прыгающих рядом с ним на пастбище. Когда он успел так к ним привыкнуть? Меня вдруг охватил панический страх, не окружают ли меня со всех сторон незамеченные спеки. Я оглянулся и прижался спиной к мощному телу Утеса. Мое ружье висело на другом его боку, и я начал сдвигаться туда.
Пока я принимал эти предосторожности, женщина направилась ко мне. Она была обнажена, как и мужчина, и чувствовала себя совершенно непринужденно. Ее движения напоминали мне о крупных кошках. Она была удивительно гибкой, но не хрупкой. Когда женщина приблизилась, я замер. Ее небольшие груди не покачивались при ходьбе, зато я видел, как сокращаются мышцы мощных бедер. Я старался не пялиться на ее обнаженное тело, но и встречаться с ней взглядом было не легче. Глаза ее сияли удивительно глубоким зеленым цветом. Темная полоса, сбегающая вниз в центре ее лица, разделяла их и почти полностью скрывала нос. Пятен на ее коже было гораздо больше, чем у мужчины, и они были крупнее; в некоторых местах они почти сливались в полосы. Ее пестрые волосы гривой спадали на спину, окраской напоминая мне лакированный дуб.
И если я чувствовал себя неловко, разглядывая ее тело, она изучала меня без малейшего стеснения.
— Взгляни на него, — сказала она мужчине, окинув меня бесцеремонным взглядом. — Он огромен. Из него уже сейчас можно сделать двух таких, как ты, но о нем явно никто не заботится. Представь себе, как он мог бы выглядеть, если за ним правильно ухаживать.
Она находилась уже совсем близко ко мне и протянула руки, словно собиралась измерить меня в обхвате.
— Не приближайся! — предупредил я, сбитый с толку ее странным отношением ко мне.
— Говори на языке, я сказала! Ты грубиян или глупец?
— Оликея! Опасно так говорить с великим! — предупредил ее мужчина кротко, словно должен был относиться к ней с величайшим уважением.
Я задумался, какое положение она может занимать; на вид ей было не больше двадцати. Я вдруг понял, что меня сбивает с толку ее нагота. Я привык определять положение женщины и ее возраст именно по платью.
Она рассмеялась легким и звонким смехом, разбившим на осколки тишину леса, и этот звук разбудил во мне воспоминания. Я уже слышал его прежде.
— Ничего опасного, папа. Если он настолько туп, что не может говорить на языке, то его не заденут мои слова. А если он настолько груб, что говорит с нами на своем наречии, когда способен понимать язык, — что ж, тогда я лишь ответила ему грубостью на грубость. Разве не так, великий?
— Меня зовут вовсе не великий
Я говорил с ней на гернийском, пока не дошел до слова «великий». Его я произнес на их языке. И тогда я понял, что могу говорить на языке спеков, вспомнив, как я ему научился и кто меня учил. Они говорили на спекском, а я отвечал им по-гернийски. Я вздохнул и попробовал снова:
— Пожалуйста, держись от меня на расстоянии.
— Вот! — воскликнула она, обращаясь к отцу. — Я знала. Он просто грубил. Потому что считал, что может себе это позволить. — Она повернулась ко мне. — Держаться на расстоянии. Хорошо. Вот мое расстояние, великий.
Она шагнула ко мне и положила обе ладони мне на грудь.
От потрясения я оцепенел и онемел. Она провела рукой по моему боку и шлепнула по бедру, словно проверяла, насколько здорова лошадь или собака. Тем временем другая ее ладонь скользнула вверх по моей груди и задержалась на щеке. Она легко провела большим пальцем по моим губам, глядя мне прямо в глаза. Она прижалась ко мне, коснувшись меня грудью. Рука, лежавшая на бедре, неожиданно нащупала мой пах. Я ошеломленно отпрянул, но мощное тело Утеса помешало мне. Она игриво сжала меня, а потом отступила, широко улыбаясь, и через плечо обратилась к отцу, который стоял, потупив взгляд, словно избегая смотреть на ее возмутительное поведение:
— Видишь, он уже сожалеет о своей грубости. — Она склонила голову и облизнула губы. — Не хочешь передо мной извиниться?
