В наступившей мертвой тишине я слышал, как мое сердце оглушительно стучит в висках. Я ожидал лишь знакомства с ее родичами, и даже это меня достаточно страшило. Но когда меня объявили великим и представили как призового бычка, я окончательно утонул в неловкости. Когда мои глаза притерпелись к тусклому освещению, я узнал среди певцов отца Оликеи. У него было какое-то устройство из кожаных ремней на деревянной раме, соединенной с чем-то вроде барабана. Он смотрел в костер, так и не повернув к нам головы. Неожиданно на ноги поднялась сидевшая рядом с ним женщина, как мне показалось, несколькими годами младше Оликеи. Затем она заставила встать и соседнего с ней мужчину. Он был тучнее и пестрее, чем большинство собравшихся здесь людей. Его лицо выглядело еще более странным из-за темного пятна в виде маски вокруг голубых глаз. Его волосы были длинными и однородно черными, и он носил их заплетенными в множество косичек. Конец каждой из них был продет в маленький отполированный позвонок какого-то животного. Он смотрел на меня с удивлением и тревогой.
— У нас уже есть маг, — сердито заговорила женщина. — Нам не нужен твой гладкокожий великий, Оликея. Уведи его прочь.
— Великий Оликеи больше, — заметил кто-то.
Голос прозвучал без вызова, но был хорошо слышен. Согласный шепоток последовал за этим заявлением.
— Джодоли еще растет, — возразила соперница Оликеи. — Он уже благословлял нас множество раз. Если мы продолжим его кормить, он вырастет еще больше и наполнится магией ради вас.
— Невар едва начал расти! — ответила Оликея встречным выпадом. — Посмотрите, какой он большой, а его никогда не кормили как надо. С тех пор как я его забрала, он вырос и будет расти еще, если о нем хорошо заботиться. Магия любит его. Посмотрите на его живот! Посмотрите на бедра и икры. Даже его ступни толстеют. Вы не можете сомневаться, что он лучше!
— Но он не из нашего народа! — пронзительно заявила другая женщина.
Оликея притворилась удивленной:
— Фирада, да что ты говоришь! Он ведь великий. Как он может быть не из нашего народа? Неужели ты возразишь против того, кого выбрала и послала нам магия?
Однако слова Оликеи не убедили Фираду.
— Я… не думаю, что это так. Кто учил его путям магии? Он толст, это верно, но кто мог его обучить? И зачем он пришел к нам? — Она повернулась и обратилась к собравшимся: — Мудро ли, семья моя, брать к нам великого чужого народа? Мы знаем Джодоли с того дня, как его родила мать. Мы все видели, как он вернулся к нам после лихорадки, и радовались, когда он начал наполняться магией. Мы ничего не знаем об этом великом с гладкой кожей! Неужели мы заменим Джодоли неиспытанным чужаком?
— Я пришел сюда не для того, чтобы кого-то заменить, — вмешался я, к явному неудовольствию Оликеи. — Оликея попросила меня пойти и познакомиться с вами. Остаться я не могу.
— Он не может остаться сегодня! — быстро поправила меня Оликея и еще крепче сжала мою ладонь. — Но скоро он придет, чтобы жить среди нас, и богатство клубящейся в нем магии принесет пользу всем нам. Вы все будете мне благодарны за мага, которого я вам привела. Никогда прежде наш клан-семья не мог похвастаться таким огромным магом, верным нашему клану. Не сомневайтесь в нем, иначе он оскорбится и выберет другую семью, чтобы заключить с ней союз. Сегодня вы должны танцевать и петь, приветствуя его, и принести еду, чтобы накормить его магию.
— Оликея, я не могу… — негромко начал я.
Она сжала мою ладонь так, что ее ногти вонзились мне в кожу.
— Тише, — зашептала она, наклонившись ко мне. — Тебе нужна еда. Поешь. И тогда мы поговорим. Смотри, они уже разошлись, чтобы принести тебе еды.
Никакие другие слова не могли так быстро лишить меня здравого смысла. Голод вернулся ко мне, словно ревущий зверь. И как прилив, меня обступили люди, несущие разнообразнейшие виды пищи. Здесь были ягоды и плоды, названия которых я не знал, а также нежные листья и бутоны, цветы, наполненные нектаром, и тонко наструганная древесная кора. И еще они принесли плотный золотой хлеб, выпеченный не из зерна, а из земляных клубней. В него добавили сушеные фрукты и пряные маленькие орешки. Я немного замешкался над корзинкой с копчеными насекомыми. Женщина, протянувшая их мне, взяла медовые соты и выдавила их на блестящие черные тела. Они хрустели на зубах, и у них был изумительный маслянисто-дымный вкус. Я запил их лесным вином, поданным в больших глиняных чашах.
Я ел; и когда я опустошал одно блюдо, на его месте тут же появлялись другие. Поглощение пищи стало приключением для чувств, не имеющим ничего общего с аппетитом и утолением голода. Я кормил нечто большее, чем я сам, и это «нечто» находило удовлетворение в каждой съедобной частице, попадавшей мне в рот.
