Только что в комнату благовоспитанный сын показался,Взором его проницательным встретил пастор на пороге,Всю окинул фигуру и стал замечать поведенье,Как наблюдатель, который лица выраженье читает,И, улыбнувшись, к нему обратился с доверчивой речью:«Вы воротились как будто другим человеком: ни разуВас и вашего взора таким оживленным не помню,Так веселы и довольны. Заметно, что вы разделилиБедным дары и от них благодарность святую прияли».Сын на такие слова отвечал откровенно и скромно:«Я не знаю, похвально ли я поступил; только сердцеТак поступать мне велело, как я расскажу вам подробно.Матушка, вы так долго копались при выборе платьяСтарого, поздно уже готов был завязанный узел,Мешкали также вино уложить осторожно и пиво,И, когда наконец за ворота я выехал, тут жеХлынули с женами мне и детьми горожане толпамиПрямо навстречу, – давно миновался изгнанников поезд.Я поспешил и поехал резво по дороге в деревню,Где, по рассказу, они ночевать остаются сегодня.Только по новой дороге пустился я, вдруг на глаза мнеФура попалась из плотного лесу; везла ее параДюжих волов заграничных, самой огромной породы;С боку же девушка шла и, походкою верной ступая,Пару сильных животных, предлинным хлыстом понукая,То подгонит, то сдержит. Она управляла разумно.Только что я поравнялся, девушка смело поближеВдруг к лошадям подошла и сказала: «Не все мы в такой жеГорькой участи были, как видите нас на дороге.Я не привыкла еще чужого просить подаянья:Часто вручают его для того, чтоб разделаться с бедным;Только нужда заставляет меня говорить: на соломеЗдесь жена богача разрешилась недавно родами.Стоило много труда на волах и с беременной скрыться.Мы отстали от всех, и едва она в жизни осталась.Новорожденный лежит у нее на руках неодетый,И лишь чем-нибудь малым помочь в состоянии наши,Ежели в ближней деревне, где все ночевать собирались,Мы их застанем; но я опасаюсь, что там уже нет их.Коль из холста у вас лишнее что-нибудь есть и вы самиЗдесь по соседству живете, пожалуйте бедным на помощь».Так говорила она, и, бледна, поднялась на соломе,Взор обращая ко мне, родильница. Я отвечал им:«Истинно, часто сам Бог добрым людям влагает сознаньеО нужде, предстоящей внезапно несчастному брату:Матушка, будто предчувствуя ваше несчастие, узелМне подала, чтобы я его отдал нагому страдальцу».Я развязал узелки у завязки и подал халат ейНашего батюшки, подал холстины еще и рубашек.Благодаря, восклицала она: «Счастливцы не верят,Что чудеса в наши дни совершаются; только несчастныйРуку Господню и перст, на добро указующий, видит.Что Он на нас оказал через вас, и на вас Он окажет».И при мне осязать родильница стала холстинуВесело и особливо фланельный подбой на халате.«В ту деревню, – сказала ей девушка, – надо спешить нам.Где товарищи наши пробудут всю ночь, отдыхая.Там для ребенка, что нужно, я все приготовлю».И еще раз, поклонясь, мне она изрекла благодарность,Тронула с места волов, и фура поехала; я жеВсе лошадей еще сдерживал – сердце решить не умело,Ехать ли мне поскорее в деревню и там по народуКушанье все разделить, или тотчас и тут же на местеДевушке все передать, чтоб она разделила разумно.Только раздумие в сердце я скоро решил и тихонькоСледом поехал за нею, догнал и сказал ей поспешно:«Милая девушка, мне не одной холстины в повозкуМатушка нынче дала, чтобы ею одел я нагого:Много прибавила пищи она и всяких напитков.В заднем бауле повозки довольно того и другого.Мне захотелось и эти дары передать все тебе же:Так, мне кажется, лучше я все порученье исполню;Ты их разумно раздашь, а я бы их роздал случайно».Девушка мне отвечала: «Я ваши подарки со всеюПравдой раздам и обрадую тех, кто нуждается больше».Так говорила она. Я открыл поскорее баулы,Вытащил окорока полновесные, вытащил хлебы,Также бутылки с вином и пивом, и передал все ей.Дал бы охотно и больше; но ящики все опустели.Все уложила она родильнице в ноги и дальшеВ путь отправилась. Я лошадей завернул, да и в город».Только что Герман окончил, сосед разговорчивый тотчасВ речи вступил и воскликнул: «Блажен, кто в годину изгнаньяИ беспорядка живет в своем доме одною душоюИ к кому ни жена, ни малютки не жмутся с боязнью.Я сознаю мое счастье. Никак не решился теперь быЯ называться отцом и радеть о жене и о детях.Часто уже о побеге я думал и лучшие вещиВсе укладывал, – старые деньги и цепи покойнойМатери: все еще цело, из них ничего я не продал.Правда, много б осталось вещей, неудобных к отправке.Даже кореньев и трав, со стараньем отысканных мною,Было бы жаль мне, хотя и немного стоят товары.Если провизор останется в доме, я буду покоен:Спас я наличные деньги да тело свое, так и все яСпас. Одному человеку легко убежать и укрыться».Юноша Герман на то с удареньем заметил соседу:«Нет, я мненья другого и вашу речь осуждаю.Разве тот человек достойный, кто в горе и счастьи,Лишь о себе помышляя, делить ни тоски, ни весельяНе умеет и в сердце на это призванья не слышит?В наше время скорей я на брак в состояньи решиться:Сколько достойных девиц лишены покровительства мужа,Сколько мужчин без жены, подающей отраду в несчастьи».С тихой улыбкой отец на это: «Я рад тебя слушать,Редко со мной говоришь ты такие разумные речи».Но мягкосердая мать перебила слова его быстро:«Сын мой, ты прав! И тебе мы, родители, служим примером:Мы избирали друг друга не в ясные дни наслажденья, —Нет, скорей нас печальное самое время связалоВ понедельник поутру: я помню, еще наканунеБыл тот страшный пожар, который разрушил наш город,За двадцать лет перед этим, как раз в воскресенье, как нынче.Время было сухое, и мало воды в околотке.В праздничных платьях все жители вышли гулять за заставу,По деревням разбрелись, по корчмам и по мельницам ближним.В самом конце занялось, и пламя пожара вдоль улицКинулось быстро, своим стремлением ветер рождая.Все амбары, наполнены жатвы обильной, сгорели,Улицы все погорели по самую площадь, отцовскийДом мой сгорел по соседству отсюда, а с ним вот и этот.Мало спасли мы. Всю ночь, эту грустную ночь, я сиделаПеред городом в поле, храня сундуки и постели.Сон наконец превозмог, и, когда заревая прохлада,Провозвестница раннего солнца, меня разбудила,Дым увидала и жар я и голые стены да печи.Сердце заныло мое. Только солнце еще лучезарней,Чем когда-либо, встало и в душу надежду вдохнуло.Я поскорей поднялась. Захотелось невольно мне видетьМесто, где дом наш стоял, и целы ли куры, которыхЯ особливо любила; разум-то был еще детский.В ту минуту, когда я по дымным бродила обломкамНашего дома и видела все разрушенье жилища,Ты показался с другой стороны и обыскивал место.Лошадь твою завалило в конюшне. Горячие балкиТлели в мусоре черном, и не было следу скотины.Так в раздумьи печальном стояли мы друг против друга.Вся стена, разделявшая наши дворы, развалилась.За руку тотчас меня ты взял и стал говорить мне:«Лиза, зачем ты пришла? Ступай, прочадеют подошвы:Видишь, как мусор горяч; сапоги и покрепче, да тлеют».И, поднявши меня, ты понес через свой опустелыйДвор. Там одни ворота уцелели со сводами – толькоВ целом доме осталось, – и те же они до сегодня.Ты, опустив меня, стал целовать – и я отвернулась;Только на то отвечал ты значения полным приветом:«Дом мой сгорел, – оставайся и строиться вновь помогай мне;Я же, напротив, отцу твоему помогу в его деле».Но понять я тебя не могла, доколе к отцу тыМатери не подослал и не кончил веселою свадьбой.Даже поныне я помню полуобгорелые балкиС радостью и, как теперь, вижу солнце в торжественном блеске.Этому дню я супругом обязана. Первое времяДиких развалин меня подарило возлюбленным сыном.Вот почему я хвалю тебя, Герман, что, полон надежды,Девушку тоже избрать ты задумал в печальное времяИ не пугаешься брака в годину войны и развалин».С живостью тотчас на это заметил отец и сказал им:«Мысли такие похвальны, и все, что ты нам рассказала,Маменька, истинно так приключилось от слова до слова.Только – что лучше, то лучше: не всякому в жизни придетсяВсем заводиться опять, начав с безделицы каждой,И не всем же себя так мучить, как мы и другие.О, блажен, кому дом от отца и от матери полныйДостается! Его украшать только станет наследник!Трудно во всем начинать, и всего труднее в хозяйстве.Мало ли нужно вещей человеку, – а все дорожаетС каждым днем, и на то припасай он поболее денег.Так-то и я на тебя надеюсь, мой Герман, что скороВ дом ты невесту ко мне приведешь, с хорошим приданым.Дельный мужчина, конечно, достоин богатой невесты,Да и приятно, когда за желанной супругою в двериВсякого рода добро понесут в сундуках и коробках.Не напрасно для дочери мать в продолжение многихЛет холстину готовит из пряжи надежной и тонкой,Крестный прибором серебряным так дорожится недаром,И отец бережет дорогие червонцы в конторке:Юношу ей со временем должно обрадовать этимВсем приданым за то, что ее между всеми избрал он.Да, я знаю, как весело в доме жене, если утварьВся знакомая собственность ей и в покоях, и в кухне,Если и стол и постеля накрыты ее достояньем.Только б невесту богатую принял я с радостью в дом свой:Бедную станет муж презирать и начнет обходитьсяКак со служанкою с той, что пришла с узлом, как служанка.Несправедливость порок наш, а время любви переходит.Да, мой Герман, мою бы ты старость утешил, когда быМне ты невесточку в дом из соседства привел, понимаешь, —Вон из зеленого дома. Отец – человек с состояньем,Фабрики знатно идут у него, от торговли он с каждымДнем богатеет, – купец со всего барыши наживает!Только три дочери всех; им одним достается именье.Старшая сговорена уж, я знаю, и только втораяДа меньшая на время, быть может, доступны исканьям.Если бы я на твоем был месте, не стал бы я медлить,Девушку взял бы себе, как я себе маменьку выбрал».Скромно ответствовал сын на такие отцовские речи:«Точно, хотел, по желанию вашему, дочь у соседаВзять за себя я. Росли мы вместе, часто игралиВ прежнее время на площади подле колодца, и частоЯ им от шалостей мальчиков резвых бывал обороной.Все это было давно, и по возрасту девушкам должноБыло в дому оставаться и резвые игры покинуть.Верно: они образованны. Я, как старинный знакомый,Все еще в дом их ходил, исполняя желание ваше;Но никогда я не мог проводить с ними весело время.Вечно смеялись они надо мной и меня обижали:Мой сюртук очень длинен, и цвет и сукно слишком грубы,Волосы дурно причесаны и не завиты, как должно.Вздумал и я нарядиться, как те молодые сидельцы,Что по праздникам в доме у них появляются, те, чтоЦелое лето вертятся в своей полушелковой тряпке, —Только я рано довольно заметил насмешки их снова;Это мне стало обидно и гордость мою унижало.Больно мне было: они чистоту моих побужденийНе хотели понять, и особенно Мина, меньшая.К ним на Святой я ходил с последним моим посещеньем.Новый сюртук, что теперь наверху в гардеробе повешен,Был на мне, и завил волоса я не хуже другого.Только вошел я, они засмеялись; но я не смутился.За клавикордами Мина сидела, отец их был тут же.Он с удовольствием слушал, как пела любезная дочка.Многого в песне понять я не мог и не знал, что такое,Только часто я слышал Памина и часто Тамино.Я не хотел быть немым, и, только окончилось пенье,О содержаньи его и об этих двух лицах спросил я.Все замолкли, смеясь, но отец отвечал мне: «Ты, верно,Знаешь только, мой друг, одного Адама и Еву?»Тут никто удержаться не мог, и все хохотало:Мальчики, девушки, все, – а старик поджимал свое брюхо.Шляпу мою со стыда уронил я, и все это время,Что ни пели они, ни играли, а смех продолжался.Я со стыдом и печалью домой воротился, повесилВ шкап свой новый сюртук, волоса растянул завитыеПальцами и поклялся никогда не бывать в этом доме.Я был прав, потому что они и горды, и без чувства,И, я слышал, у них я слыву и поныне Тамино».Мать на это ему: «На детей бы ты, Герман, не долженБыл так долго сердиться; а право, они еще дети.Мина, точно, добра и все тебя помнит: намедниСпрашивала у меня про тебя. Вот ее бы ты выбрал!»Грустно задумчив, на это ей сын отвечал: «Я не знаю,То оскорбление как-то глубоко запало мне в сердце,И не хотелось бы мне опять ее песню услышать».Только отец подхватил, возвышая сердитые речи:«Мало я радости нажил в тебе, и всегда говорил яЭто, когда к лошадям ты оказывал склонность да к пашне.Чем работник у добрых людей занимается, тем тыЗанят; отец между тем все время без сына, которыйЧесть бы ему приносил, находясь между прочих сограждан.Мать и давно уж меня все пустою надеждой питала,С самой школы, когда ни писать, ни читать не училсяТы, как другие, и вечно сидел на скамейке последним,Правда, все оттого, если нет самолюбия в сердцеЮноши и не влечет его честь на высокую степень,Если б отец обо мне так заботился, как о тебе я,В школу меня посылал, да держал бы учителя в доме,Да, я был поважней бы хозяина «Льва золотого».Медленно сын поднялся и тихонько приблизился к двери,Безо всякого шума, но следом за ним раздраженныйТак отец закричал: «Ступай! Я знаю упрямца!Что же, ступай, занимайся хозяйством, чтоб я не бранился,Но не думай, что ты деревенскую девку-мужичкуМожешь когда-либо в дом привести мне своею женою.Жил я на свете довольно, умею с людьми обходиться:И господам угождаю, и дамам, – и все остаютсяМною довольны, затем, что умею польстить незнакомцу;Но за это хочу, чтоб невестушка мне воротилаВсе наконец, и труды, и заботы мои услаждая.На клавикордах играть мне должна она. Лучшие людиГорода пусть у меня собираются так же, как в домеЭто в воскресные дни у соседа бывает…» ТихонькоСын надавил на замок и, безмолвен, из комнаты вышел.
