Музы! любви задушевной помощницы нежные, самиВы превосходному юноше путь до сих пор пролагали,До обрученья еще прижали к груди его деву, —Споспешествуйте союз прекрасной пары упрочить,Тучи, что счастие их омрачают, немедля рассейте!Прежде, однако, всего, расскажите, что делают в домеМать в нетерпенье вступила в мужскую комнату в третийРаз, откуда она, хлопоча, недавно лишь вышла,Речь заводя о грозе, о быстром луны затемненьи,Об отсутствии сына потом и опасностях ночи;Стала друзей порицать, что, не молвя с девушкой словаИ предложенья не сделав, так бросили юношу рано.«Не увеличивай зла! – отец недовольный воскликнул, —Разве не видишь, – и сами мы ждем не дождемся развязки».Но равнодушно сосед начал говорить, не вставая:«Вечно покойного я отца поминаю в минутыВсяких тревог с благодарностью: он еще в мальчике кореньНетерпенья во мне до последнего отпрыска вырвал,Так что мудрец ни один ожидать, как я, не сумеет».«Как же, – пастор спросил, – ухитрился старик, расскажите?»«Я расскажу вам охотно, и пусть себе это заметитКаждый, – ответил сосед. – Я мальчиком раз, в воскресенье,С нетерпеньем стоял и не мог дождаться кареты,Нанятой в тот день везти нас к колодцу под липки.Только она не являлась, а я, как хорек, поминутноБегал по лестнице вверх и вниз и от двери к окошку.Руки свербели мои, столы я царапал, топталсяВзад и вперед, и едва-едва не катилися слезы.Все это муж рассудительный видел; когда же я слишкомСтал дурачиться, он меня, за руку взявши, покойноПрямо к окошку подвел, с такой мне памятной речью:«Видишь ли, там напротив сегодня закрыта столярня?Завтра ее отопрут – заходят пила и рубанокОт зари до зари во все рабочее время.Только подумай о том: когда-нибудь утро настанет,Мастер, со всеми рабочими вставши, возьмется за дело, —Гроб готовить тебе и кончить скоро и ловко,И понесут к нам оттуда заботливо дом деревянный,Где терпеливый равно и нетерпеливый покойноВ скором времени будут лежать под тяжелою крышей».Тотчас мысленно все на глазах у меня совершилось:Доски, казалось, прилажены, черная краска готова.Сел я покойно и стал ожидать терпеливо карету.Если в сомнительном теперь ожиданьи другиеБегают, суясь везде, я тотчас гроб вспоминаю».С легкой улыбкой заметил пастор: «Значительный образСмерти – мудрым не страх, добродетельным не кончина.Первых он к жизни зовет и их вызывает на подвиг,А во вторых укрепляет надежду спасения в горе:Смерть становится жизнью тем и другим; и родительБойкому мальчику в смерти на смерть указал понапрасну.Юноше должно показывать старость почтенную, старцуЮность показывать должно, чтоб оба они любовалисьКруговращением вечным, и жизнь восполнялась бы жизнью».Но отворилася дверь. Показалася чудная пара, —И удивились друзья, удивились родители, видя,Что невеста едва с женихом не равняется ростом.Право, даже дверь показалась низка для обоих:Так они были высоки, когда на порог становились.Герман представил ее родителям речью летучей:«Батюшка добрый, примите радушно ее, по заслугам;Добрая матушка, тотчас ее о хозяйстве спросите,Чтоб убедиться, как стоит она сближения с вами».Тотчас в сторону он превосходного взявши пастора,Так сказал: «Достойнейший муж, теперь помогитеУзел распутать, который меня ужасает развязкой.Девушке я еще предложенья не делал; напротив,В дом, по мненью ее, она поступает служанкой,И боюсь, чтоб она не ушла, услыхавши про свадьбу.Но объяснимся сейчас. Не должно ее заблужденьяДлить, и моя неизвестность становится мне нестерпимой.Мудрость, которую в вас мы чтили, и тут покажите,Только не медля». И тотчас ко всем пастор обратился.Но, к несчастью, слова отца уже омрачилиДушу девушки. Он с улыбкою самодовольстваЭти веселые речи сказал, но в смысле хорошем:«Да, дитя мое, рад я сердечно, что тот же у сынаВкус, который отец в свое показывал время:Лучшую в танцах всегда выбирал он и лучшую послеВ дом привел, как жену, вот эту маменьку нашу.По невесте, мужчиною выбранной, можно немедляЗнать, каков-то он сам и себе он знает ли цену.Только и вы-то, я думаю, медлили мало решеньем:Кажется мне, что за ним последовать очень нетрудно».Герман эти слова на лету услыхал, и все членыДрогнули в нем, а в кружке наступило внезапно молчанье.Но превосходная девушка, этой насмешливой речью,Как показалось ей, глубоко в душе оскорбившись,С краской летучей, ей щеки покрывшей по самый затылок,Еле владея собой, в последнем усилии духа,Так старику отвечала, едва огорченье скрывая:«Не приготовил меня ваш сын к такому приему,Мне выставляя обычай отца, почтенного мужа,В обхожденьи разумного с каждым лицом предстоящим.Кажется мне, не довольно исполнены вы состраданьяК бедной, ступившей за этот порог и готовой служить вам:Вы желаете мне указывать с горькой насмешкой,Как мой жребий далек от вас и вашего сына.Правда, я бедна, с узлом небольшим я вступаюВ дом, переполненный всем, что радует сердце хозяев;Но я вижу себя и чувствую все отношенья:Так благородно ль меня язвить насмешкой такою,Что на пороге меня почти прогоняет из дому?»Герман подал знак в испуге духовному другу,Чтобы он в дело вступился и тотчас рассеял сомненье.Мудрый вышел вперед и, видя тихое гореДевушки, затаенную скорбь и блестящие слезы,В духе своем положил не тотчас распутать сплетенье,А изведать сначала смущенной девушки душу.К ней теперь обратился он так испытующей речью:«Знать, чужеземная девушка, ты обдумала мало,Если к чужим поступить в услуженье так скоро решилась,Как не легко быть в доме и волю признать господина.Только ударь по рукам – и участь целого годаРешена, а быть может, придется терпеть из-за слова.Ведь ходьба-то не самое тяжкое дело в услуге,Также и пот трудовой над вечно томящей работой:Труд разделяет с рабом заодно и прилежный свободный.Но брюзгливость сносить господина, когда без причиныОн хулит и, причудливый, хочет того да другого,Женскую прихоть, которую всякая малость тревожит,Грубый детский задор и нередко дерзкую шалость, —Вот что трудно терпеть и при этом обязанность скоро,Не замедляясь ничем, исполнять, да к тому ж без ворчанья.Но на это, мне кажется, ты не способна, коль шуткойТак оскорбилась отцовской; а нет ничего ежедневней:Мучить девушку тем, что юноша мил ей такой-то».Так заключил он. Дослушала девушка меткие речи, —Силы ей изменили, чувства просились на волю,Тяжкий вырвался вздох из высоко поднявшейся груди.И она, проливая горячие слезы, сказала:«О, никогда рассудительный муж, желающий в гореНам советом помочь, не знает, как мало способноСлово холодное грудь облегчить от тяжкой напасти.Вы довольны и счастливы: может ли шутка вас тронуть?Но до больного нельзя и даже слегка прикоснуться.Нет, что пользы теперь, хотя б удалось притворяться?Пусть раскроется то, что бы после умножило гореИ, быть может, меня истомило безмолвным страданьем.Так отпустите меня! Мне в доме нельзя оставаться:Я пойду своих отыскивать бедных, которыхВ горе покинула, лучшее лишь для себя избирая.Воля теперь моя неизменная; поэтому можноВ том признаться, что в сердце иначе таилось бы годы:Да, насмешка отца во мне поразила не гордость,Не щекотливость, которая вовсе служанке не кстати,Но затронула сердце мое, где склонность рождаласьК юноше, бывшему нынешний день избавителем нашим.В первый раз он еще, как нас на дороге покинул,В мыслях был предо мной, и думала я, что, быть может,Втайне счастливицу-девушку он нарекает невестой.Снова встретив его у колодца, я так была рада,Будто мне существо неземное свой образ явило.С радостью шла я за ним, как меня приглашал он в служанки.Сердце, однако, мне льстило (в том признаюсь откровенно),Что когда-либо я заслужу себе счастье, быть может,Став опорой со временем необходимою в доме.Но впервые – увы! – я вижу опасность, которойПодвергалась, живя вблизи любимого втайне,Только теперь мне понятно, как девушке бедной далекоДо богатого юноши, даже и самой достойной.Все это я говорю, чтоб не быть осужденной напрасно.Случай меня оскорбил, но он же раскрыл мне и зренье.Тихо надежду тая, ожидать мне пришлось бы всечасно,Что со временем в дом иная вступит невеста, —И могла ли бы я стерпеть сокровенное горе?Счастливый случай меня остерег, и сердце удачноТайну раскрыло свою, пока еще зло исцелимо.Все теперь я сказала. И в доме ничто не удержитДоле меня: оставаться здесь мне страшно и стыдно,Высказав склонность свою и сладкой надежды безумство.Не удержит меня ни ночь, покрывшая небоТучами, ни гром (его я слышу раскаты),Ни порывистый дождь на дворе, покрывающий землю,Ни завывание бури: все это сносить я привыклаВ бегстве печальном, врагов за собой по пятам ожидая.Времени водоворот давно приучил нас к терпенью.Снова пойду, расставаясь со всем, что дорого сердцу.Я ухожу. Прощайте! Моя судьба совершилась».Так говорила она и быстро к дверям повернулась,Тот узелок, что с собой принесла, сохраняя под мышкой.Но руками обеими девушки стан обнимая,Мать, изумленная, ей закричала, в сильном смущеньи:«Что это значит? Скажи мне, к чему напрасные слезы?Нет, я тебя не пущу, и ты нареченная сыну».Но напротив того отец, вполне раздраженный,К плачущей обратился с такой недовольною речью:«Вот какая награда мне за все снисхожденье,Что и день-то мой кончается самым несносным!Нет для меня ничего нестерпимее женского плача,Страшного крика и всяких пустых, запутанных действийТам, где с малым рассудком легко все тихо уладить.Мне тяжело поведение такое странное видетьДолее. Сами кончайте все, я спать отправляюсь».Быстро он обернулся, шаги направляя к покою,Где привык отдыхать и ложе супругов стояло;Сын, однако, его удержал умоляющим словом:«Батюшка, не уходите, на девушку вы не сердитесь:Я один виноват во всей суматохе, в которойЗло неожиданно так наш друг увеличил притворством.Муж почтенный, на вас полагаюсь во всем: говорите,Не умножая печали и страха, решайте же дело.Так глубоко уважать я вас не буду в грядущем,Если радостью злобной вы мудрость замените вашу».Но, улыбаясь, на это пастор достойный заметил:«Чья бы мудрость могла прекрасное вызвать признаньеЭтой девушки доброй и нам раскрыть ее душу?Разве забота сама тебе не в восторг и не в радость?Сам теперь говори. К чему объясненье чужое?»Герман вышел вперед с веселья полною речью:«Не сожалей о слезах и этой летучей печали:Ею закончено счастье мое и твое, я надеюсь.Милую чуждую девушку не искать в услуженьеЯ к колодцу ходил: любви заискать приходил я.Только – увы! – мой трепетный взор был не в силах проникнутьСклонность в сердце твоем – в очах твоих только заметилЯ привет, повстречав их на зеркале тихом колодца.В дом тебя отводить половиной мне счастия было, —Вот ты его довершила. О, будь же благословенна!»Девушка, сильно растрогана, юноше в очи глядела,Не избегая объятий его и лобзаний – вершиныРадости, если они давно желанной порукойСчастья, которому, любящим кажется, нет и предела.Все пастор затем объяснил остальным предстоящим.Девушка вышла вперед, в умиленьи отцу поклониласьИ, целуя руку, которую он не давал ей,Так сказала: «Прошу извинить при моем изумленьиПрежние слезы печали и эти слезы восторга.О, простите мне первое чувство, простите и это,Дайте мне только сперва привыкнуть к новому счастью.Первая пусть неприятность, внесенная мною, смущенной,Будет последней. К чему обязалась служанка усердно, —Вам с любовью услуживать, – дочь исполнить готова».И отец ее тотчас же обнял, слезы скрывая.Мать подошла и ее целовала от чистого сердца.Взявшись за руки, обе женщины плакали молча.Добрый, умный пастор сперва отцовскую рукуВзял поспешно и снял кольцо обручальное с пальца(Только не вдруг: оно на округлом суставе держалось),После у матери снял кольцо и, детей обручая,Так сказал: «Вторично да будут назначены кольцаЭти союз закрепить, во всем походящий на старый.Юноша проникнут к девушке страстью глубокой,Девушка нам говорит, что и юноша мил ей не меньше.Так обручаю вас здесь и в грядущем благословляю».Кланяться тотчас стал сосед, всех благ пожелавши;Но как только пастор кольцо золотое на палецДевушки стал надевать, изумлен, увидал он другое,То, которое Герман еще у колодца заметил.И пастор обратился с шуточно-дружеской речью:«Как, вторично ты обручаешься? Только бы первыйТвой жених к алтарю не пришел с возбраняющим словом».Но она отвечала: «О, пусть мне дозволят минутуВоспоминаньям отдать: их стоит добрый, которыйДал мне, прощаясь, кольцо и сам не вернулся в отчизну.Все он предвидел, когда, желаньем свободы и жаждойПодвигов при новом порядке он вызван невольноБыл в Париж, где его темница и смерть ожидали.«Друг мой, – сказал он, – прости. Я иду, потому что на светеВсе, как кажется мне, уничтожены прочные связи:Основные законы сильнейших держав ниспровергли,От старинных владельцев отторгнуто их достоянье,Дружба от дружбы: так пусть и любовь расстается с любовью.Здесь я тебя покидаю; а где мы снова сойдемся —Кто может знать? Разговор наш может быть и последним.Как справедливо твердят, человек на земле только странник.Более странником стал теперь, чем когда-либо, каждый:Земли стали не наши, сокровища все переходят,Золото и серебро чекан заветный теряют,Плавясь. Все в движеньи, как будто бы мирозданьеХочет, в прежний хаос разложась, опять воссоздаться.Сердце свое ты храни для меня, и, если сойдемсяМы на развалинах мира, тогда обновленными будемСуществами, которым судьба не предпишет закона.Может ли что оковать пережившего наши утраты?Если же нам никогда не удастся избегнуть напастиИ с восторгом принять друг друга в объятия снова,О, тогда сохрани в душе мой трепетный образ,Чтоб равно быть готовой принять и счастье, и горе.Если тебя привлекут иное жилище и связи,Будь благодарна судьбе за то, что она посылает,Добрым добром воздавай, а любящим – чистой любовью,Но, повсюду в дорогу готовая легкой стопою,Чтоб в глубокое горе не впасть вторичной утраты,Каждым днем дорожи; но жизнь не выше другогоБлага считай и цени, – обманчиво каждое благо».Так сказал он – и мне никогда с той поры не являлся.Все утратя, я тысячу раз эту речь вспоминалаИ теперь вспоминаю, когда любовь мне готовитЧудный удел, и надежда врата предо мной отверзает.О, прости мне, мой друг, что, твою даже чувствуя руку,Я дрожу. Мореходцу, вошедшему в пристань, невольноКажется, будто твердыня земли колеблется тоже».Так сказала она и вместе кольца надела.Ей на это жених отвечал в благородном волненьи:«Тем прочней, Доротея, да будет при общем смятеньиНаш союз. Мы будем друг друга держатьсяКрепко и так же крепко стоять за наши владенья.Тот, кто в смутное время сам колеблется духом,Зло умножает и средства ему дает разрастаться;Кто же незыблем в душе, тот собственный мир созидает.Немцам вовсе нейдет волнение страшной тревогиРаспространять, а самим и туда и сюда подаваться:Это наше должны мы сказать и поддерживать слово.И поныне еще превозносят решимость народов,Бога, законы, родителей, жен и детей защищавших,Если даже они, сражаясь с отвагою, пали.Ты моя – и мое отныне моим стало дважды.Не с тоскою и страхом беречь и блюсти его стану,Но с отвагой и силой. И если б теперь неприятель,Или вперед нам грозил, сама снаряди меня в битву:Буду я знать, что ты блюдешь за родительским домом.О, я смело в ту пору грудью врагов повстречаю!И если б каждый думал, как я, то сила б воссталаПротив силы и мир нас всех обрадовал вскоре».
