Так шли оба они навстречу вечернему солнцу,Лик скрывавшему свой за грозными тучами, редкоТам или сям из-за дымки бросая пылающим взоромОсвещенье зловещее вдоль широкого поля.«Только бы буря, – Герман сказал, – не навеяла градаИли жестокого ливня на нашу чудную жатву!»Оба они любовались высокой и зыбкою рожью,С ними равной почти, невзирая на рост их высокий.Тут же к верному спутнику девушка речь обратила:«Добрый друг, кому я обязана счастьем впервые,Кровом покойным, когда изгнанники ждут непогоды,Прежде всего скажите и нрав родителей вашихМне откройте, которым служить я от сердца готова.Кто господина узнал, тот легче ему угождает,Приноровляясь к предметам важнейшим в глазах господинаИ на которые он все мысли свои обращает.Чем же, скажите, отцу и матери быть мне угодной?»Ей на речи такие юноша умный ответил:«Как, превосходная девушка, ты поступаешь разумно,Заблаговременно знать стараясь родителей нравы!Вот я целую жизнь отцу угодить не умею,Рано и поздно блюдя и поле, и наш виноградник,Матери я угождал – она мой труд оценяла;Так и ты превосходной ей девушкой будешь казаться,Если, как за своим добром, присмотришь за домом.Но отец не таков, и блеск наружный он любит.Добрая девушка, я бездушным могу показаться,При посторонней в отце открывая подобную слабость;Но, клянусь, что впервые эти смелые речиС языка, болтать непривычного, ныне слетели:Ты у меня пробуждать доверчивость в сердце умеешь.Добрый отец мой любит прикрасы известные в жизни,Внешних знаков любви и почтенья к себе ожидает:Он способен остаться довольным и худшим слугою,Лишь бы тот понял его, а лучшим быть недовольным».Радостно на это она отвечала, удвоивСкорость легких шагов по тропинке, почти потемневшей:«Право, я надеюсь обоим быть им угодной.Матушки вашей нрав моему совершенно подобен,А наружный-то вид для меня с малолетства не новость:Франки, наши соседи, ценили в прежнее времяВежливость выше всего. Дворянин, гражданин и рабочийЕю владел и ее развивал в своих приближенных.Так потом завелось и у наших немцев, что детиПо утрам приходили к родителям, ручки целуяДа приседая, и чинно затем весь день провожали.Всем, чему учена, к чему с малолетства привыкла,Всем, чем сердце полно, старику угождать я готова.Но кто скажет мне: как должна поступать я с тобою,Будущим господином и сыном единственным в доме?»Так говорила она, и к груше они подходили.Полный месяц сиял так чудно с вечернего неба.Ночь наступила. Последнее зарево солнца потухло.Так пред глазами у них отделялись резкой чертоюСвет, прозрачный как день, и черные тени ночные.И с наслаждением Герман вопрос отрадный услышал,Под широким навесом груши, на месте любимом,Бывшим ныне свидетелем слез его тайных по милой.И, садясь на скамью, отдохнуть немного, влюбленныйЮноша за руку девушку взял и тихо сказал ей:«Сердце пусть научит тебя: его ты послушай».Но ни слова он больше прибавить не смел, хоть минутаБлагоприятна была: отказ получить он страшился, —Ах, да к тому ж у нее и кольцо на пальце он видел!Так безмолвно они сидели друг подле друга.Девушка сказала затем: «Как сладостно светитЧудный месяц! Как день, его прозрачно сиянье.В городе я и дворы, и дома различаю подробно.Вон под кровлей окно: берусь сосчитать я и стекла».«Что ты видишь, – на это ей юноша умный ответил, —Это наше жилище, куда идем мы с тобою.То окно у меня из комнаты вышло. Быть может,Будет оно и твоим: в дому у нас перемена.Наши эти поля, и завтра жатва начнется.Здесь мы будем в тени отдыхать, подкрепляяся пищей.Но поспешим виноградник и сад пройти, не замедлясь:Видишь, какая заходит гроза; вдали промелькнулаМолния, и месяц вот-вот сокроется в тучи».Тотчас они поднялись и стали спускаться с пригоркаВдоль колосистой ржи, любуясь прозрачностью ночи;Так и в темный потом вступили они виноградник.И ее он повел по нетесаным каменным плитам,Вдоль закрытой тропинки разложенным в виде ступеней.Тихо ступала она, положа ему руки на плечи.Светом дрожащим луна под зеленью их находила,Но гроза наконец темнотой окружила влюбленных.Бережно девушку сдерживать юноша сильный старался,Но она, не зная тропы и грубых ступенек,Оступилась, ногу свихнула и чуть не упала.Ловко догадливый юноша руки раскинул и быстроМилую принял в объятья, свое ей плечо подставляя.Грудь упала на грудь, и щека до щеки прикасалась,Так неподвижно стоял он, движению первому верен,Не прижимая ее, а только противясь давленью.Чувствовал он драгоценную ношу и сердца биенья,Веяло с уст ее на него ароматом, – в объятьяхВеличавую женщину слышал могучий мужчина.Боль скрывая, она ему сказала шутливо:«Это знак худой, говорят разумные люди,Если ноги свихнешь перед самым порогом жилища;Я, признаюсь, для себя бы желала получше приметы.Повременим немного, не то с хромою служанкойТы хозяин плохой во мненьи родителей будешь».
