Пружинно оттолкнувшись от усеянного кирпичной крошкой пола, он прыгнул за груду беспорядочно валявших толстых досок, оставшихся от взорванных ступенек. Но навыки, сохранившиеся с фронта, в этот раз и ему пригодились: стремительно ухватив Илью за рукав нательной рубахи, он вовремя увлек его за собой. Через секунду позади них раздался мощный взрыв, не причинив им никакого вреда. Под завесой дыма и пыли, поднятой взрывом, они тут же прошмыгнули в подвал. Заняв удобную позицию за бревенчатым перерубом пола, к которому раньше крепились толстые брусья со ступеньками, Орлов и Журавлев приготовились биться до последнего патрона.
— Влипли мы с тобой, Илюха, как кур в ощип, — скороговоркой произнес Орлов и несколько раз выстрелил в возникший в дверном проеме темный силуэт в немецкой форме. Человек как будто обо что-то запнулся, суматошно взмахнул руками и упал лицом вперед, выронив из рук автомат. Это был Гилис. — Только нас еще рано хоронить! — тотчас оживленно сообщил Клим. — Похоронный марш временно отменяется!
В эту минуту с левой стороны от занятой ими позиции донесся шорох, затем послышались, приближаясь, торопливые шаги, и из-за угла, пригнувшись, появился Еременко в пыльной рваной майке и грязных трусах. В руках он держал ППШ, как видно, добытый в бою. На ходу обернувшись, Анатолий дал короткую очередь из автомата в преследовавших его людей, одетых в серые кители, с низко надвинутыми на глаза кепками с козырьками. На груди у них болтались шмайсеры.
Оскальзываясь босыми ступнями на глиняной штукатурке, Еременко круто завернул, направляясь бегом к сидевшим в засаде товарищам. Ловко спрыгнул к ним, проворно повернулся и тоже примостился рядом, навалившись грудью на дощатый настил. Сверкая глазами, быстро спросил:
— Ну что, парни, зададим им жару? — И сам же себе ответил: — Думаю, зададим! У нас с этим делом не заржавеет!
Орлов, полуобернувшись к Еременко, хотел было сказать что-нибудь ободряющее, соответствующее сложившейся обстановке, но в этот миг снаружи из-за косяка двери торопливо высунулась рука и метнула в их сторону гранату. Не успели щепки от стола и щебень, поднятые взрывом, упасть, как в дверной проем вначале гурьбой, а потом ручейком и поодиночке стали забегать бандиты. Они со злыми лицами кричали разные непотребные и обидные для советской власти слова, беспрестанно поливали смертоносным огнем и без того задымленное пространство помещения отдела внутренних дел.
— Ну теперь нам точно кранты, — невесело усмехнулся Орлов, но без видимого сожаления, как будто разговор шел вовсе не о них; он только крепче сжал рукоятку вальтера и негромко, упирая на твердое раскатистое «р», зло запел: — Если завтр-ра война… если вр-раг нападет… Если темная сила нагр-рянет…
— Как один человек… весь советский нар-род… — невольно подхватили грозными голосами Журавлев и Еременко, как-то сразу подобравшись, катая по-над скулами тугие желваки; черты их мужественных лиц обострились, став еще суровее, а над переносьями пролегли глубокие строгие складки, — за свободную Р-родину встанет…
Они с воодушевлением пели все громче и громче. Но с еще большим воодушевлением стреляли по бандитам, при этом понимали, что по большому счету от них теперь ничего не зависит. Хотя в душе, как и у каждого нормального человека, попавшего в самое даже безнадежное положение, слабо теплился робкий огонек надежды на благоприятный исход сложившейся ситуации.
В какой-то момент они вдруг услышали, как на улице отчетливо застучали два пулемета максим, которые могли находиться только у красноармейцев, расквартированных в усадьбе Селе-Лиде. Их мерный громкоголосый рокот был похож на родной говор самого близкого, любимого человека, как будто он им весело сообщал: «Я пришел! Я пришел! Я пришел!» Это была долгожданная весть о спасении, этакая нечаянная радость.
Националисты мигом прекратили стрелять, развернулись и овечьим гуртом, толкаясь, распихивая друг друга, кинулись назад. В этот раз дверной проем оказался для них слишком узким, создалась давка. Подстегиваемые выстрелами в спину, столпившиеся в дверях никак не могли протиснуться наружу, люди в панике метались в замкнутом пространстве вестибюля, натыкались на частые выстрелы и падали, сраженные пулями. Вскоре все было кончено, наступила оглушающая до звона в ушах тишина. О том, что здесь недавно находились живые люди, без слов говорили лишь мертвые тела, застывшие в самых нелепых позах.
— А что, братцы, поживем еще, — довольно сказал Еременко и как-то растерянно и беззащитно улыбнулся, словно не веря в то, что остались живы. Немного помолчав, уже твердо произнес, как будто поставил жирную точку: — Такие вот дела!
