Очереди ДШК справа оборвались. Оборачиваюсь: Прохор с криком пытается перебинтовать бьющегося в агонии мальчишку.
– Ах вы, твари!
Разворот орудия, и трассы бронебойно-зажигательных рвут на куски тройку Гансов. Смерть страшная, вот только осколочными было бы куда эффективнее.
– Паша, давай зелёные!
От волнения называю не тип, а цвет нужных боеприпасов. Но заряжающий правильно всё понимает, заряжая нужный магазин.
Жму на гашетку.
Осколочные снаряды выкашивают не меньше отделения противника. Оставшиеся отступают.
– Давай бронебойные!
Пока я занимаюсь самолётами, последовательно сжигая ещё две штуки, немцы из второго взвода пытаются прорваться к башням и оставшимся с севера зениткам. Их временно задерживают мои стрелки. Вот только я боюсь, что под прикрытием пулемётных расчётов часть фрицев всё же добежит до ДШК, а затем уже они смогут занять и флак-38 (разглядел название орудия).
В наш окоп ныряет Прохор:
– Командир, ничего у нас не получается! Надо по-другому!
– Как?!
– Сможешь меня на броневике подбросить до грузовиков?
– И что ты хоч… Подожди! Это ж верная смерть!
– Да плевать!
– У тебя же дочь!
– Мы всё равно здесь все погибнем! Или к немцам придёт помощь, или нам придётся отступить, а фрицы поднимут в воздух оставшиеся самолёты. Тогда уже не оторвёмся! Давай!
Хватаю Прохора за грудки, притягивая к себе. Бешено смотрящий на меня мужик не поддаётся.
– Паша, сможешь сам из этой дуры?
– Да, командир!
– Прикрой. И ещё: как увидишь, что возвращаемся, ты в окоп за орудием брось четыре осколочных, да «колотушку» к ним, и ходу к броневику. Понял?
– Так точно.
Со всех ног бежим к «хорьху». Заглядываю в кабину: Владимир лежит на дне машины с пробитым горлом. Жаль парня.
– КИР! Грузите ДШК в кабину и уходим!
Старшина вначале не слышит, но потом отвечает кивком головы.
– Прохор, давай к пулемёту.
Попытавшийся было встать к оружию боец отвечает:
– Перекос патрона! Здесь не разберу!
– Садись!
Бью по газам. По кормовой броне молотят пули, но вроде не пробивают.
На максимуме скорости доезжаем до грузовиков. Водители дежурят рядом, спрятавшись в кювете.
– Серёга, давай в броник! Прохор, попробуй тогда чем-нибудь подпереть педаль газа и прыгай из машины! Или сбрось скорость, глуши двигатель и тикай: сама докатится!
Партизан, с мужеством и ожесточением сражавшийся с врагом, медленно кивает в ответ. Но в глазах его уже стоит смертное отчуждение…
Быстро исправляю перекос патрона, меняя затвор и перегревшийся ствол. Теперь можно и пострелять. Ленту заправляю бронебойно-зажигательными.
Влетаем обратно на аэродром. Укрывшаяся в окопах охрана КПП стреляет по нам, но безрезультатно.
Выруливаю к рулёжке. Корпусом «хорьха» прикрываю стоящий «опель» – не хватало, чтобы его сейчас продырявили.
Прохор гонит грузовик к капонирам. Кажется, немцы понимают, что мы затеяли, и стреляют только по кабине.
Я встаю у пулемёта. Сергей заводит свой грузовик, в него набиваются уцелевшие штурмовики, пять человек. Ко мне изо всех сил бежит Пашка. Взрыв бьёт у него за спиной: зенитку перевернуло на бок.
Веду огонь длинными очередями. Даже не пытаюсь попасть, просто прижимаю немцев. Давай же, прыгай!
Нет. Машина сбавляет скорость и останавливается примерно на середине рулёжки. Немцы начинают бить по мне из всех стволов. Приходится нырнуть вниз и сесть за рычаги, смахивая слёзы боли и злости.
Прерывающимся голосом обращаюсь к Пашке:
– Ближе к КПП приторможу, ты сразу очередь по «опелю». В нём бомбы, в ленте бронебойно-зажигательные.
– А как же?..
– Нет его больше. А если мы не справимся, то и он зря погиб.
…Как же, блин, медленно стартует «опель»! Твою дивизию, возможно, в нём что-то повредили!
По бортовой броне молотят, будто молотком: немцы опомнились и пытаются остановить нас. Сердце бешено бьётся, норовя выпрыгнуть из груди; в горле пересыхает. Ещё чуть-чуть, и они зажгут броневик!
Наконец-то завёлся. Давай вперёд, прикрываем!
Бью по газам, машина рывком дёргается вперёд. Ещё чуть-чуть!
…Вот и КПП. Остановка.
– Стреляй!
Парень даёт одну короткую очередь, тут же сдёргиваю его вниз.
Вовремя. Страшный взрыв переворачивает наш броневик вместе с нами.
Меня подхватывают чьи-то руки и тащат вперёд.
Больше ничего не помню.
14 сентября 1944 года
– После взрыва грузовика, до предела набитого авиационными бомбами, аэродром перестал существовать. В принципе перестал, так как рулёжка лишилась асфальтового покрытия, снесло все капониры с самолётами. Вряд ли от них остались даже фрагменты. Как и от лётчиков, да и вообще всех, кто был тогда рядом с рулёжкой.
Меня с Пашкой вытащили из перевёрнутого и уже загоревшегося «хорьха» через люк пулемётчика. Одним словом, мы тогда чудом уцелели. Так что в атаке на тюрьму я не участвовал, её возглавил Владимир. Он смело и грамотно сражался на аэродроме, а после стал уверенно перетягивать на себя командование отрядом.
