Второй вариант: тебе полностью засчитывается твоя борьба с немцами, и ты остаёшься в союзе. Ты был лейтенантом? Получишь старлея и положенные командиру партизанского отряда «Справедливые мстители» награды. Орден Боевого Красного Знамени и медаль «Партизан Отечественной войны» первой степени. Это очень престижные награды. Далее ты направляешься к товарищу старшему лейтенанту, – тут младший в компании офицер криво усмехнулся, – в армейскую разведку, служишь на фронте. Думаю, с твоим-то боевым опытом уцелеешь, да ещё наград и званий заслужишь. Вот только у этого варианта для тебя есть один недостаток: ты вряд ли окажешься во Франции, а значит, никогда не увидишь семьи. Ты ведь говорил, что у тебя ещё есть мама, верно?
Ну, и наконец, третий вариант. Он похож на второй, только ты пойдёшь ко мне, в учебный центр, пройдёшь переподготовку и отправишься во Францию как агентурный разведчик. Мы разрешим тебе вывезти маму в Союз, жена останется подле тебя, меньше шансов попасться в «медовую ловушку».
Мне этот вариант нравится больше всех, но я должен быть уверен в тебе на все сто процентов. Одно дело – ты воевал с немцами, другое – возможно, придётся действовать против бывших соотечественников. Они ведь твои соотечественники?
Еле разлепив пересохшие губы, я вымолвил:
– Я всегда был русским. Никогда не осознавал себя французом, равно как и французы никогда не видели во мне соотечественника. Если у меня действительно есть выбор, то я предпочитаю третий вариант.
Стальные глаза кэпа насмешливо блеснули. Видимо, ситуация развивается согласно его плану.
– Хорошо. У тебя есть три часа. Сейчас принесут поесть, только не переедай, кишки завернёт. И вот что, Мещеряков: я верю тебе, но мне нужны гарантии. И они у меня есть. Сержант! Приведите заключённого!
Я непонимающе воззрился на офицеров. Из кабинета вышел конвоировавший меня сержант, но буквально через полминуты он вернулся, ведя перед собой очень худого и невысокого мужчину с нездоровым серым цветом лица.
– Кстати, Мещеряков, а твоя мать вышла замуж во Франции? Если нет, то хранить верность супругам в разлуке – это у вас семейное. Ладно, время у вас есть, только не буяньте.
Офицеры молча встали и прошли на выход, лишь майор пробормотал что-то одобрительное и легонько шлёпнул меня по плечу. Всё тот же сержант занёс сковороду с картошкой, что так дивно благоухала, и две миски с ложками. Заключительной изюминкой стал маленький штоф. По всему видать – с водкой или спиртом.
Но, несмотря на дивный запах картохи с салом, я даже не поглядел в сторону стола. Мой взгляд приковало обезображенное сабельным ударом лицо мужчины, в котором с каждой секундой проступало что-то неуловимо знакомое.
Не верящий взгляд стоящего передо мной человека наверняка отражает выражение моих глаз. Ведь в это совершенно невозможно поверить.
Странно, но я чувствую лишь сокрушительную, всеобъемлющую пустоту внутри. Нет, нет, я ещё не поверил. Я боюсь поверить, я боюсь, что этот мираж развеется, как только я вымолвлю хоть слово или сделаю хоть крошечный шаг вперёд.
Первым заговорил мужчина, с видимым трудом разлепив губы и произнеся глухим, надтреснутым голосом:
– Никита?
Я не понял, куда делись разделяющие нас два метра. В ту же секунду, как я услышал своё имя (и голос я узнал! УЗНАЛ!!!), отец оказался сдавлен в моих объятьях так сильно, что я испугался переломать его сухое тело. Впрочем, судя по тому, как судорожно (но крепко) он обхватил меня в ответ, сила в иссушенном теле ещё осталась.
Плечи отца вздрагивают, он плачет. Только сейчас я понимаю, куда вдруг пропала комната и почему в глазах стоит лишь серая пелена: слёзы заполнили их так, что я просто перестал видеть.
Но с этими стыдливыми, тяжёлыми для мужиков слезами уходит боль. Боль невыносимо долгой разлуки, боль неведения, боль переживаний, что мы испытывали от неизвестности своей судьбы в последние дни (тут она у каждого своя). Боль тоски о любимом человеке, что мы пронесли через всю свою жизнь.
Я вдыхаю давно забытый запах любимого человека, который слышал в самом последний раз раннем детстве, и сейчас я пытаюсь его узнать. И, несмотря на то, что отложилось в моей памяти об отце совсем иное, я его узнаю.
– Папа…
– Сынок…
Боль отступает, сменяясь слезами счастья и неверия в совершенно сказочный исход. Но это есть, это правда: передо мной стоит отец, которого я давно считал погибшим.
– Мама ни за кого не вышла. Она всю жизнь любила тебя и хранила верность. Всю свою жизнь она верила, что ты жив и что вы когда-нибудь встретитесь.
Лицо отца исказила судорога боли:
– Она жива?
– Да, жива. По крайней мере, была, когда мы виделись с ней в последний раз.
– И когда это было?
– Четыре года назад. Ну да что мы стоим, мой рассказ будет долгим, твой не короче. Капитан обещал мне три часа, времени в обрез. Ты-то когда в последний раз картошку с салом ел? А ведь сейчас остынет!
