— Эх, какое это дело, Кириллыч! — воскликнул Аркадий Георгиевич. — Это, брат, такой след после себя оставишь! Одобряю, Кириллыч, полностью одобряю!
Уезжая, Аркадий Георгиевич пообещал специально по этому делу наведаться к Сергушке и обстоятельно все с ним обмозговать.
Но шли недели, а Сергей молчал. Казалось, горячее желание сына потонуло в повседневной суете.
Зима в этом году стала сразу. С вечера задул ядовитый ветерок, ночью окна затянулись узорами, а утром уже всюду выпукло лежал нетронуто-чистый снег. В воздухе появилась особая, ядреная звонкость.
Очень любил Василий Кириллович этот первый снежный день, с острым свежим холодком, искристым сиянием и сказочным убранством леса.
Он вышел, как всегда, задать корове сена и замер, ослепленный сверкающей белизной. Ласка вырвалась из неплотно затворенной двери, играючи закружилась, заметалась по двору, бороздя и взметывая сильными лапами снег, на бегу хватая его горячим, алым языком. Подвижная и порывистая, она выражала такой беспредельный восторг, что Василий Кириллович по-егерски молодецки крикнул:
— Давай!.. Дава-а-ай!.. — И запорскал, озорно играя голосом: — Ай-яя-аа-ай!.. Ую-юй!.. Агы-ы-ы!
Весь день супругов не покидало праздничное настроение, и казалось, вот-вот приедут гости.
Ефросинья Дмитриевна изжарила к чаю любимые Сергеем густо обсахаренные гренки, а к обеду устроила пельмени. Пока Фрося убирала и мыла посуду, Василий занимался с Леночкиными питомцами. Живой уголок притих. Пичуги нахохлились, прижались к уголкам клеток, приумолкли. Только белка по-прежнему беззаботно носилась по комнате и, проголодавшись, весело шелушила у дупла еловые шишки.
— Что, свистуны, испужались? — добродушно обратился к ним Василий Кириллович и ворчливо успокоил: — Сейчас подогреем. Сейчас мы вам лето устроим.
Он грузно опустился на колени у лежанки, чиркнул спичкой и поджег пахучую, затрещавшую бересту. С вечера приготовленные, короткие сосновые чурбашки вспыхнули дружно, жарко, распространяя смолистый аромат и приятное тепло.
Через час комната снова наполнилась перекликом птичьих голосов, их беззаботной, живой суетней.
Но никто в тот день к ним так и не приехал.
А вот однажды в субботу комбинатский автобус неожиданно привез школьников. Их сопровождал длинный нескладный учитель в роговых очках и подшитых коротких валенках. Он привез от Сергея письмо.
«Отец, — читал Василий Кириллович, — снова задержали дела. Приеду в следующую субботу. Податель записки — преподаватель нашей школы и руководитель кружка юннатов, Григорий Ефимович Мостовой. Он очень просил меня устроить эту поездку в лес. Покажи ребятам заячьи следы. Но если тебе в тягость — отсылай домой, я уж как-нибудь оправдаюсь. Пусть мать не хлопочет с едой — ребята захватили с собой завтрак. Леночка ревет — мать ее не пустила.
— Что же мне делать? — сдвинув кудлатые брови, спросил Василий Кириллович.
— Видите ли, Василий Кириллович, какое дело, — надтреснутым, неуверенным голосом конфузливо пояснил Мостовой, — теоретически ребята знакомы с жизнью обитателей леса, а вот на практике — невежды. А именно она-то и нужна им, ведь только она и может приохотить к природе. — Он улыбнулся, показывая неровные, редкие зубы.
— У меня по двору зайцы не скачут, — с усмешкой прогудел лесник. — Надо их в лесу искать. И не около дома, а у болота, возле стогов.
— Вот и прекрасно! — обрадовался Григорий Ефимович. — Мы с Сергеем Васильевичем именно того и желали, чтобы ребята с вами по лесу походили.
— Та-ак, — раздумчиво погладил бороду Василий Кириллович. — Стало быть, Серега затею свою не забыл, — сам себе сказал он и строго оглядел выжидательно притихших ребят.
Все почти одинакового возраста, лет двенадцати-тринадцати, у всех доверчивые, ясные глаза и свежие, раскрасневшиеся на морозе лица. Теплые шапки и валенки свидетельствуют о нешуточном их намерении бродить по лесу. Только один мальчик был в кепке, плисовых штанишках и кожаных ботинках. Он зябко ежился, пряча руки в рукава ватника не по росту, и терся застуженным ухом о плечо.
— Тебя как звать? — обратился к нему Василий, внимательно осматривая неподходящую его одежду.
— Алексей, — робея ответил мальчик.
— Лешей? — Василий вскинул голову, пристально уставился на него и зажмурил глаза. С необычайной яркостью вдруг возник перед ним Алешка — белесый хохолок, сияющие глазенки… Василий Кириллович шагнул к мальчику, положил тяжелую ладонь на плечо и, пряча под нахмуренными бровями и ворчливой гущиной голоса острую отцовскую боль, прогудел: — Иди-кась, отогрейся…
