Вот на ту пору и проходила мимо девушка Лека. А может быть, и не мимо. Да, само собой, шла она вовсе не мимо, а вполне прямо и целенаправленно к подыхающей лошадке под названием Ласточка. Тихо раздвинула людей, подошла к бедной Ласточке, заживо закопанной нижней своей половиной в сыру землю и погладила животную по голове.
Степа, естественно, оживился. Заулыбался Степан Елкин, несмотря на произошедшее несчастье, блеснул двумя зубами железными, двумя золотыми и одним керамическим. Потому что не мог спокойно видеть Степан эту городскую девушку – умную, образованную, а, главное, очень красивую (хотя, по местным эстетическим канонам не дотягивала она до красавицы килограммов двадцать). Очень нравилась ему Лека, и до того он обрадовался, что даже неприлично было перед сельскими жителями наблюдать сияние его веснушчатой худой физиономии.
– Лена, – сказал он. – Как славно, что вы здесь приключились…
Что, конечно, выглядело неуместно и даже глупо в происходящей ситуации. Но, как известно, катастрофическое поглупение – известнейший признак влюбленности. Так что извиним Степу – тем более, парень он был действительно славный, и даже добрый, что ныне редко встречается.
Но девушка не собиралась разговаривать со Степой о погоде и видах на урожай, равно как и о нравственной философии Флоренского и Соловьева. Она вообще не обращала ни на кого внимания. Она гладила лошадь по голове и шептала ей что-то на ухо. И, надо сказать, вид лошади от этого быстро менялся. Только что она лежала с безучастным видом и, судя по всему, прощалась с лесами, полями и реками необъятной родины. А тут вдруг вздрогнула ушами, подняла голову, всхрапнула и даже улыбнулась по-лошадиному. А потом напряглась, согнула передние ноги, уперлась копытами, и одним махом выдернула свое полузакопанное тело из рыхлой земли.
Толпа впала в легкое остолбенение. Потом, правда, некоторые стихийно-материалистически настроенные недоброжелатели утверждали, что "електричество все-таки ушло, и копытень, обратно, подействовал", но в ту минуту всем было ясно, что произошло чудо.
А что Лека? Да ничего. Встала, потрепала лошадь по холке, перепачканной глиной, и пошла себе восвояси.
Посудачили, пошумели жители, да скоро и забыли об этом, отвлеченные новым событием – Анатолька Велосипедов, местный электрик и мастер добывания спиртосодержащих жидкостей из всех подходящих для этого сред, напился до чертиков, заснул с папиросой в руке, да и сгорел вместе с домом. Единственным, кто не забыл, был Степа Елкин. И дело было даже не в лошади, которая продолжала исправно трудиться на степиных пяти гектарах, не выказывая признаков перенесенного недуга. Дело было в том, что Степан высмотрел в произошедшем явление воли Божией, а, следовательно, предвестие снисхождения благодати господней на Россию, измученную безверием и греховностью.
– Нет, ты пойми, Елена! – пылко говорил он, стоя в резиновых сапогах, измазанных по щиколотку навозом, и держа Леку за руку. – Ты решительно недооцениваешь свой талант, свое, с позволения сказать, божественное предназначение и свою роль в возрождении народной нравственности…
– Какую роль? – Лека улыбалась. Степан нравился ей – жилистый светлый парень в брезентовом комбинезоне, романтичный мечтатель, привыкший к ежедневному труду от зари до зари. Ей нравилось разговаривать со Степаном, но еще больше хотелось сбежать от него в лес к своим березам. – Кого тут возрождать-то – жителей местных? Они закоснели давно в своих привычках, в своих словах, мыслях и пристрастиях. Утро – вечер – дойка – поливка – получка – бутылка – драка – похмелка. Все события, нарушающие привычный ход жизни, происходят только во внешней среде, а внутри каждого из этих человеков имеется только один круг рельсов, по которому бегает маленький локомотивчик. Он может либо всю жизнь тянуть свои вагоны, каждый день возвращаясь в исходную точку, либо сойти с рельсов. На большее он не способен.
– Что за глупости ты говоришь? – Степан даже побагровел от возмущения. – Они работают с утра до вечера и создают хлеб, который ты ешь. Кто сделает это, если не они – простые русские труженики? Да, они трудятся столько, что у них не остается времени ни на раздумья о нравственном смысле существования, ни на сколько-либо изощренное свободное времяпрепровождение. Но в том нет никакой беды! Ибо то, что ты считаешь для себя идеалом – есть индивидуализм. Европейский индивидуализм, выдуманный европейскими философами и доведенный до крайности современным обществом, где есть только один бог – развращенное потребление, зависть и кичливая хвальба перед ближними. Ты можешь назвать этих людей тупыми, потому что они не знают, кто такой Кьеркегор и как послать запрос в электронную почту. Но нравственно они чище встократ. Моральные ценности остались здесь в основном такими же, как и в русской общине – и сто, и триста лет назад. И монгольское иго перелопатили, и Гитлеру хребет сломали, и большевиков пересидели-переждали. И, дай бог, американское нашествие с его риглисперминтом тоже пережуют…
