Немец велел солдатам выпотрошить замусоленную сумку Василия. Убогость содержимого удивила даже их. Но вот на пол упала маленькая куколка с глазами-пуговками, стежками носа и рта.
Молоденькие фрицы не заметили эту как будто ничего не стоящую мелочь. Василий же смотрел на нее внимательно.
«На удачу» – вспомнилось ему.
Немец перехватил взгляд пленника и заметил лежавшую, раскинув тряпочные руки, куколку. Он поднял ее двумя пальцами, как мальчишка берет пойманную бабочку за крыло, и принялся брезгливо и без интереса рассматривать свою добычу.
– Что это?
Василий молчал.
Безликий человек в черном снова наклонился к его уху и зашептал. Удивительно, как этот шепот подстраивался под жертву: под ее манеру говорить и манеру думать. Его невозможно было отличить от собственных черных мыслей.
– Чертова баба. Унизила тебя. А ты что? Помрешь тут за нее? Чтобы она и дальше с муженьком своим кувыркалась.
– Нет, он не сдастся, – тихо проговорила Лиза. – Я не верю. Он же типа… любит ее, да?
Лиза с надеждой посмотрела на Сизифа.
Тот, как всегда, не ответил.
– Эй ты, слышишь? Отвали от него! – крикнула Лиза Безликому, но тот не реагировал.
Офицер грубо схватил Василия за подбородок:
– Значит, семиа приютить? – он приблизил свое лицо к потному, перемазанному чужой кровью лицу партизана. – Мы тебия, свиния, своим делать. Будешь цар и Бог в своей деревне. Любая твоя быть. Нам нужны верны люди. Мы ценить верны люди. Мы – это порядок, уважениэ и власть.
Пока немец говорил, Василий смотрел ему в глаза, но потом отвел взгляд в сторону.
Он все еще сопротивлялся, но немец уже почувствовал, что в этом грязном партизане, при всей его силе, было и что-то гнилое, что делало его интересной пешкой для игры. Немец знал, как ломают дух народа начавшие служить врагу давние знакомые, соседи, родные. Он видел это много раз.
Движением головы офицер велел развязать пленнику руки.
Безликий продолжал нашептывать. Он знал, когда вставить свои слова. Не раньше и не позже. Он экономил силы, а потому не говорил, если за него могли сказать другие. Но теперь пришло его время:
– Сердце тебе извела. Жизнь испортила. Ты бы тут и не оказался без нее, ушел бы раньше. Остался ведь для нее. А она с тобой как с псом дворовым. Сама виновата. Куклу свою чертову сунула. «На удачу»! Сама себя и выдала.
Лиза медленно подошла к Василию и заглянула ему в глаза. Даже дотронулась до него, но тело Василия прошло сквозь ее пальцы, как песок. Она не чувствовала никакой связи с этим человеком, он был для нее недоступен. И все-таки Лиза попыталась.
– Не слушай! Ты ведь не можешь так поступить, – заговорила она в левое ухо Василия, но ее слова не доходили до него.
Она не в силах ничего изменить. Все это уже случилось.
Василий обхватил голову. Пальцы с такой силой впились в волосы, что кожа на лбу натянулась, а синяя жилка на виске надулась и запульсировала.
Пленник в подвале. Уже не похожий на человека, но все еще живой.
То же самое будет и с ним…
Он вспомнил, как Анна отвернулась от него, когда он произнес слова, которые мечтал сказать ей пятнадцать лет.
Безликий в Черном довольно потер руки: лед тронулся.
Немец налил полную стопку крепкого самогона, забранного у убитого председателя деревни, в чьем доме он и обосновался, хотя с трудом терпел вонь и убогость обстановки.
Он поставил стопку прямо перед Василием и ничего не сказал. Просто поставил и отошел назад, ожидая со скрещенными на груди руками.
Сизиф усмехнулся уголком рта и вышел из избы.
– Нам пора дальше.
Лиза, глядевшая на сцену почти не моргая, замешкалась.
– Эй, подожди, же я не досмотрела.
– Господи Иисусе, пощадите, – кричала Анна, стоя на снегу голыми коленями.
Ее ситцевая ночнушка была порвана в нескольких местах, волосы спутались, в глазах отражались красные отблески пламени, пожиравшего ее избу. Жар обжигал.
– Пощадите… Свиньи вы!
– Мы ничего не можем сделать? Совсем ничего? – проговорила Лиза.
Она пыталась внушить себе, что просто смотрит сцену из фильма. Ну, может, из документального фильма. Но у нее не получалось. Отчаяние этой совершенно чужой женщины пробиралось внутрь. Лизе ужасно хотелось сбежать. Но куда…
«Это только экраны, вокруг меня белые стены», – шептала она себе, не замечая, что голос становится все громче.
Сизиф слышал ее, но сказал только одно:
– Случившегося не изменить. Иначе все было бы слишком легко.
Анна причитала, ее плач тонул в треске горящего дома. Двое немецких солдат вытащили из избы слепого мальчика и кинули его в снег в нескольких метрах от матери.
Он плакал, оглядываясь, как слепой котенок, и тянул руки:
– Мама!
– Я тут! – закричала Анна.
Один из немцев что-то гаркнул.
Раздались выстрелы.
Тощее тельце мальчика дрогнуло и упало на снег. Он больше не шевелился.
Анна взревела. Это был нечеловеческий вой.
Лиза зажмурилась.
– Открой глаза, – приказал Сизиф. – Смотри. Ты должна понять, как устроен мир.
– Да пошел ты! Чего ты от меня хочешь?
Однако Лиза все же послушалась. По ее щекам текли слезы. Она даже ощущала, как они скользят по коже, чувствовала их соленый вкус.
Проекция…
