Зрачки сужались без малейшего ее усилия.
Как странно знать, что это тело живет какой-то своей минимальной жизнью, для которой не нужна ни Лиза, ни Лена.
Какое-то у нее слишком меланхоличное настроение.
Вот бы выпить чашечку кофе с этой чертовой сгущенкой.
Чтоб тебя, Сизиф. Мало ей было зависимостей, теперь еще и кофе.
А попробовал бы ты с вареной сгущенкой…
Мммм…
В правый глаз снова посветили.
Белый свет заволок мир.
Ожидая финального исследования мозга Лены, Сергей заснул прямо на скамейке в коридоре.
Выглядел он жалко: осунувшийся, мокрый от дождя, помятый, под глазами синяки.
Какое-то время Сергей еще боролся со сном, но глаза у него слипались, пока наконец не сомкнулись окончательно. Голова прислонилась к стене, и тяжелый сон навалился на доктора, придавив так, что не пошевельнуться.
– Хороший мальчик, – никто не слышал этих слов.
Несколько мгновений Сизиф разглядывал спящего Сергея, потом оглянулся на дверь, за которой Лизе исследовали чужой мозг.
Мозг-марионетка…
Или, может, это она уже становилась марионеткой чужого мозга.
В любом случае пора заканчивать.
По его плану все должно было закончиться еще неделю назад.
Надо во что бы то ни стало ускорить процесс, иначе она утонет…
Он знал, что времени осталось совсем немного.
Не у него, у нее. Еще неделя, и она насовсем станет Леной. Срастется с этим телом и этой жизнью. Снова погрузится в сон, который лишь ненамного лучше, чем сон под названием «Лиза Чайковская».
Сизиф прикоснулся к виску Сергея.
За закрытыми веками Сизифа поплыли картинки: воспоминания, отрывки – вся жизнь Сергея в том виде, в каком он сам ее помнил.
Усилием воли Сизиф отмотал бегущую перед глазами ленту на нужный момент.
А дальше…
Дальше понадобилось еще больше усилий.
Веки Сергея затрепетали.
Двенадцатилетний мальчик сидел на кровати, обхватив колени. Он раскачивался взад-вперед и не отрываясь смотрел на фото матери. Там она была еще здорова и улыбалась.
Дрожащей рукой Сережа достал из кармана крестик, который накануне дал ему врач, – он уже опустил руки, уже отказался бороться за его мать. Крестик тускло поблескивал в потной ладони.
Неожиданно Сергей сжал кулак и со всей силы бросил крестик в дальний угол комнаты:
– Ненавижу тебя! – закричал ребенок так, что вены вздулись на шее. – Ненавижу! Ненавижу!
Спустя несколько мгновений в комнату ворвались отец и Егор. Они пытались успокоить Сережу, но тот брыкался и, задыхаясь от слез, кричал:
– Чертов Бог! Я тебя ненавижу! Тебя нет! Тебя нет!
Отец и брат повалили Сережу на кровать, удерживая его руки и ноги. Истерика била мальчика, пока он наконец не потерял сознание.
Перепуганный, вспотевший Егор растерянно посмотрел на отца.
– Ничего… Завтра и не вспомнит, – тихо проговорил тот. – Мы придумаем, что ему рассказать.
И спустя мгновение добавил:
– Пусть мальчик верит. Так ведь проще пройти через эту жизнь, правда?
Егор опустил глаза.
Сам-то он никогда не верил. Но особенно остро ощутил отсутствие веры, когда слегла мать.
Что ж… он не хотел, чтобы брату было так же тяжело.
Пусть верит.
Они найдут, что сказать ему наутро.
Егор заметил валявшийся в углу крестик на грубой цепочке. Он поднял его и положил на тумбочку возле кровати брата.
Не нужно ему помнить, что Бог так никогда ему и не ответил.
Не нужно раньше времени опрокидывать главную надежду маленького человека.
На закате серебристый автомобиль вез Лизу назад, в их с Сергеем уютную квартирку.
Было на удивление солнечно.
В воздухе пахло осенью. Этот запах ни с чем не спутать.
Лиза смотрела в окно.
Она хотела бы уйти в пасмурный, дождливый, промозглый день. Лиза очень боялась, что в момент, когда ей придется лишиться тела, будет стоять такая погода, как сейчас. В такую погоду хочется жить, а не умирать.
Думая об этом, она сжимала руку Сергея.
Но тот не замечал прикосновений жены.
Он был задумчив и молчалив. Он не ловил ее взгляд в зеркале заднего вида и дважды проехал на красный.
Лиза покосилась на него, но ничего не сказала.
Она понимала: ему есть о чем задуматься.
В машине голосило радио, потом начались новости:
«Кажется, этот год не собирается дать нам передохнуть: дельфины в небывалых количествах выбрасываются на берег сразу в нескольких точках мира. Волонтеры не успевают их спасать…
Эпидемия продолжает свирепствовать, выходя за границы Китая…»
Лиза резко крутанула рычажок на панели управления: радио замолчало.
Мир рушится…
Господи, неужели во всем этом огромном мире, во всем многообразии человеческих существ нет больше никого, кто мог бы занять место этого простого, хрупкого и никак не подходящего на роль праведника человека?
Ее человека…
Лиза вспомнила слова Сизифа.
Миры рождаются и умирают. Катастрофы – лишь следствие людских выборов. Каждый выброс ярости, гнева, зависти и агрессии идет в разрез с гармонией мира, создает волну дисгармонии. Эта волна, порожденная в материальном мире, не может выйти за его пределы, а значит, должна проявиться именно здесь. В каком-нибудь месте, где только и была нужна одна последняя капля. Так появляются цунами, войны, землетрясения, эпидемии.
