Там, по крайней мере, тепло.
В церкви никого не было.
Об этом Сергей и молился: побыть здесь в одиночестве. Чтобы ощутить то, что раньше он чувствовал всегда и везде. И то, что теперь приходилось искать.
Положив на столик церковного ларька купюру, Сергей взял свечку и подошел к иконе, с которой всегда разговаривал перед операциями.
Сергей так и не выучил ни одной молитвы. Он говорил лишь то, что шло от сердца. И был уверен, что им с Богом не нужны выученные назубок слова.
– Помоги мне укрепиться в вере, – говорил Сергей, зажмурив глаза. – Дай мне сил… Ответь на мои молитвы…
Позади хлопнула дверь. Сергей вздрогнул и открыл глаза: огонь его свечи замигал, а несколько догоравших рядом свечей и вовсе потухли от порыва воздуха. Сергей прикрыл свой огонек рукой – тот, затрепетав, выпрямился и перестал мигать. Сергей спас его.
У входа стоял нищий в засаленном свитере и растирал замерзшие ладони.
– Мужик, дай денег, а?
Шаркая, он пошел к Сергею.
– Опохмелиться.
Сергей проигнорировал попрошайку. Он так не хотел сейчас злиться. Только не сейчас…
Он снова закрыл глаза, и губы его зашептали самодельные молитвы.
Вот только от сердца они уже не шли.
Неприятно пахнуло, перебивая запах ладана.
Холодная рука грубо дернула Сергея за рукав.
– Слышь? – хриплый голос вклинился в тихий шепот Сергея.
– Уйди, не доводи до греха, – не глядя, отмахнулся доктор.
Нищий придвинулся почти вплотную.
От него не просто воняло.
От него исходило и что-то другое, мгновенно вызвавшее в Сергее раздражение, злость и отторжение.
– Чего морду-то воротишь? – прошипел нищий. – Думаешь, свечку поставил и лучше меня стал?
Сергей не выдержал, открыл глаза и пристально посмотрел на мужика. Белки глаз у того были красные, на лице застыла нездоровая улыбка.
Мужик выдержал взгляд доктора. Точнее, выдержало что-то внутри него: смесь алкоголя с затаенной, многолетней, поднятой со дна злостью, которая никогда и не затухала.
Неожиданно нищий нагнулся и задул свечу Сергея.
Огонек накренился и исчез, будто его и не было.
Перед глазами всплыло лицо Лены.
Кулаки Сергея автоматически сжались.
Сколько лет он не сжимал их от злости…
– Знаю я ваши душонки-то гнилые, – заговорил нищий, норовя дышать своим кислым, с гнильцой дыханием прямо в лицо Сергею. – Тоже свечки ставил, а толку что? Вот и глянь на меня теперь – на Божью милость. Вот и весь твой Бог.
Мужик засмеялся во весь рот, показывая кривые желтоватые зубы.
Тяжело дыша, Сергей поколебался мгновение, а потом на него нахлынуло такое отвращение, что он почти выбежал из церкви.
«Вот и весь твой Бог».
Быстрым шагом Сергей удалялся от того места, где надеялся обрести утерянное.
Мелкий дождь колол лицо.
Сизиф наблюдал за Сергеем из-за угла.
С каждым новым земным днем эта история становилась для него все более и более тягостной.
Нет, он не ждал, что объект поступит так, как не поступал никто в его практике.
Нет, он знал, что и этот не станет праведником.
Знал.
Внутри уже ничего не сжималось, когда его нехитрые действия переворачивали людям души.
Его уже ничто не задевало. Слишком многое он видел: убивающих и избивающих, предателей и насильников. Всех тех, кто почти не колебался в момент выбора.
Просто ему очень хотелось, чтобы все поскорей закончилось.
Когда Сизифу дали это дело и он узнал, кем был его объект, – человек, с которым они встречались уже неоднократно и на войне, и в мирное время – он думал, что ощутит хоть нотку удовлетворения, но ничего не почувствовал. Только усталость. Но ее Сизиф ощущал всегда, так что это не считается.
Сергей скрылся за поворотом.
Хорошо бы пойти за ним.
Дожать.
Но Сизиф не пошел.
Он хотел побыть один.
Строго говоря, он всегда один.
Десятки земных лет тотального одиночества…
Сизиф посмотрел на церковь.
Да… церковь или сумасшедший дом – неважно, когда ты заперт в своем уме. Ум с тобой, куда бы ты ни пришел.
Чудо надо уметь вместить.
Сергей не смог.
Никогда не мог и Сизиф.
Мимо проплелся пьяный нищий. Сизиф больше ничего не шептал ему.
Мужик слил свою агрессию на того, кто даже не дал ему в морду, а жаль. Сегодня ему почему-то даже хотелось, чтобы кто-нибудь хорошенько врезал ему. Так, чтобы синяк красовался неделю-другую.
Как в детстве, когда его била мать.
Сейчас на лице этого оплывшего, пошатывающегося человека не было агрессии. Мутные глаза тонули в складках.
Шаркая, он свернул за угол.
Сизиф глубоко вздохнул и опять бросил взгляд на открытую дверь церкви.
Там, в дрожащем желтом свете, он видел висящее на стене распятие.
Она все еще должна была лежать в больнице.
Бесконечные анализы, иглы, втыкаемые в вену на сгибе локтя, светящие в глаза аппараты, МРТ…
Круг за кругом.
Если бы врачи только знали, что на самом деле происходит.
А ведь так бывает и в жизни: люди совершают множество бессмысленных действий, пытаясь понять причину, которая находится вообще не там, где они ищут.
Лиза лежала в белой капсуле МРТ и вспоминала подобные ситуации ее собственной жизни. В том теле, которое уже, наверное, наполовину разложилось.
Потом Петр проверял ее рефлексы.
Коленка дергалась без участия ее сознания.
