Его товарищи уже тронули верблюдов в скорый шаг, а он всё стоял рядом, смотрел, как Кирри боится дотронуться до раны на голове – оставшейся на месте глаза.
– Беда… – пробормотал Халиту. Вытащил свой великолепный нож из узорчатых ножен. – К вечеру кончишься, несчастный ты дурачок… Прости меня.
– Халиту, – шепнул Кирри сипло, сжал в окровавленной ладони серебряных скорпиончиков, протянул вперёд, – не надо…
Умирать не хотелось. Умирать было страшно. Умирать было хуже, чем чувствовать сжигающие волны боли. Может, серебряные скорпиончики помогут против яда настоящей твари? Они же – Стрелы Творца, да?
– Халиту! – крикнули уже издали. – Скорее!
Халиту убрал нож, отцепил от пояса флягу с лянчинским вином.
– Беги отсюда, – сказал он, кусая губы. – Беги, пока можешь. Захочешь пить – выпей этого. Пусть Творец тебя сам берёт – я не стану. Вот такая уж я бессердечная сволочь.
– Не бросай меня, – еле выговорил Кирри – кровь в рот текла. – Пожалуйста.
– Нет, бродяжка, – сказал Халиту очень тихо. – Упаси тебя Творец не умереть в пути – в Чангране сам умереть захочешь. Прощай.
А чёрное и ужасное метнулось с камня, Халиту сшиб его на лету кулаком и раздавил – брызнула бурая и зелёная жижа. И Кирри не побежал, но побрёл прочь, еле видя дорогу сквозь кровавый туман и колышущееся марево пустынного зноя. Каждый шаг отдавался толчком немыслимой боли – но нельзя было останавливаться.
Взрослый ему приказал. Воин. Надо подчиниться. Подросток должен подчиняться взрослым.
Халиту и так… не убил. Потому что Кирри попросил. Этого – слишком много. Слишком много снисходительности.
Кирри только вытащил свой нож – лезвие из вулканического стекла на деревянной рукояти, обмотанной тонкими сыромятными ремешками и проклеенной «любовью песка», клеящей вообще всё, если умеючи взяться. Когда топот верблюда Халиту угас за спиной, Кирри открыл его флягу и сделал несколько глотков. В первый миг показалось легче, но вырвало через несколько шагов. Кирри положил флягу на камень.
И дальше – была убивающая боль, жара, хрустящий шелест в камнях, заставляющий быстрее переставлять непослушные ноги, тошнота, безнадёжный ужас и тоска.
– Творец, – шептал Кирри, сжимая правой рукой рукоять ножа, а левой – скорпиончиков, слипшихся от крови, – не сердись на меня. Я в тебя тоже верю. Я смотрел на твою любимую звезду. Правда.
Раскалённый мир вокруг молчал. Кирри опёрся о камень – и камень обжёг руку, но эта боль показалась сущим пустяком по сравнению с той, другой, от которой голова раскалывалась на части. Кирри смотрел вперёд, не чувствуя слёз, текущих из уцелевшего глаза – мир, состоящий из камней, песка, удушливого неподвижного воздуха и чудовищ, затаившихся в укромных местах, не хотел, чтобы Кирри в нём жил.
– Отец-Мать, – пробормотал Кирри дрожащими губами, – прости, наверное, мне нельзя было в Чангран, да? Я слишком много хочу, да? А можно мне не умирать?
Но мир по-прежнему молчал. Ни лянчинских богов, ни богов нори-оки не было на этой чужой земле. Длинная судорога узким стеклянным лезвием проткнула икру Кирри и пропоролась дальше, вдоль бедра, дальше, вдоль позвоночника – боль сбила Кирри с ног, он инстинктивно свернулся в клубок, обжигаясь песком, открыв рот, но не в силах вдохнуть куда-то исчезнувший воздух.
Вот тут-то и явился Хозяин Этих Гор.
Он вышел из ниоткуда, он был – огромен. И страшен. Клубящаяся рыжая шерсть на его голове, как львиная грива, почти скрывала уродливое лицо, спускалась на лоб, спускалась с плеч, росла везде, росла на щеках, росла на подбородке, росла, кажется, на шее, завивалась кольцами и топорщилась. Глазки маленькие, блекло-зелёные. Каменная грудь, широченные плечи, руки-лопаты, ноги как стволы зонтик-дерева – вытесанная из песчаника статуя сурового демона.
Кирри взглянул на него с земли, не смея ничего сказать. У Кирри не хватило воображения представить себе, что может сделать со смертным подростком это горное божество – но сопротивляться чему бы то ни было показалось бессмысленным. Кирри положил нож на песок рядом с собой, чтобы божеству стала очевидна его покорность судьбе – и судорога пришла снова. Кирри подтянул под себя ногу, кусая костяшки кулака, чтобы не заорать.
Демон наклонился к нему и легко поднял, будто Кирри был годовалым младенцем. Кирри дёрнулся, но демон легко удержал его, как человек удерживает брыкающегося новорожденного козлёнка. И сказал – горным голосом, рокочущим, как поток, на еле понятном, странном каком-то, немного похожим на лянчинский, языке:
– Не бойся.
Не то, чтобы Кирри перестал бояться, но попытки вырваться прекратил. У него появилась смутная тень надежды.
