И уж тем более никто бы не мог представить, что В. сломала ногу, катаясь ночью по пустому стадиону на роликовых коньках – в ее-то возрасте – с последним любовником, тридцатилетним, но удивительно солидным господинчиком, ниже ее на полторы головы и почти таким же тучным, появляющимся на людях в шляпе-котелке фасончика девятнадцатого века.
Муж починил телефоны, нанял сиделку и пил с нею чай, трепетно передавая ложку, чтобы она могла сама положить себе брусничного варенья. О ее травме даже написали в какой-то газетке, но газетке малоизвестной и с небольшим тиражом. Редакторы сочувствовали, что она так неудачно оступилась на лестнице, хотя она и не объяснила, как все произошло, но вариантов-то не было, все и так ясно. Как раз в это время вышла очередная ее книга, и В. получила какую-то солидную, но не популярную премию. По телевизору показали серию интервью с нею, а одна школа боролась за то, чтобы называться ее именем. В этой школе В. довелось выступить лет пятнадцать назад, и руководство полагало, что ее уже нет в живых – таких масштабов достигла ее репутация классика, за что винить руководство не следует, а напротив, понять можно легко. И вообще, дело шло к тому, чтобы выдвинуть ее поэтом года, но нога заживала медленно. А может, и быстро, но под гипсом не видно.
Когда пришло время снимать гипс, обнаружилось, что она настолько сроднилась с ним, что отделить гипс от ноги не представлялось возможным, да и вообще непонятно было, где кончается гипс и начинается собственно плоть. Доктора удивились, но в больницу В. не забрали, она не захотела в больницу. Решили на следующий день созвать консилиум и уже договорились с машиной, которая заедет за ней завтра рано утром. Но рано утром муж обнаружил – а спальни у них, понятное дело, были раздельные, – что не только нога, а и вся она стала полностью гипсовой. Так что нельзя сказать, чтобы В. совершенно умерла. Она выглядела стройнее, чем была последнее время, и вместо махрового халата обнаружилось то самое шерстяное платье с фотографии советских времен, правда, некрашеный гипс не давал представления о его первоначальном синем цвете. Гипсовый вариант оставили семье, вероятно, он хранится на даче под навесом. А бронзовую, несколько уменьшенную отливку установили не на большой, конечно, но все же площади, неподалеку от дома, где она жила. Там еще сквер посередине, вот в сквере и установили. Рядом фонтанчик с низким бортиком, фонтанчик не работает уже лет семьдесят, но пока не развалился.
В лунные ночи у скульптуры собирается довольно многочисленная разношерстная и разновозрастная компания мужчин. Среди них можно разглядеть и худосочного с бородкой клинышком, и толстого невысокого в шляпе-котелке, и много всяких на любой вкус. В хорошую ясную погоду они усаживаются на бортик высохшего фонтанчика и скулят, но тихо-тихо, чтобы не привлекать внимание редких подгулявших прохожих.
Даже лучший друг Стас, и тот – пошляк. Что уж говорить о прочих. Юрий не вдруг обнаружил круговую поруку всеобщей пошлости. Нет, почему же всеобщей, должно быть иное, есть Олимп, в конце концов. До третьего курса института друзья и знакомые не раздражали его, но после лета, проведенного в деревне, все резко поменялось.
В деревне было хорошо и спокойно. Жара, душистая малина, холодное, так что ломило зубы, молоко в кринке. Юрий с утра уходил на реку, долго бродил по отлогому песчаному берегу, подбирая "чертовы пальцы", окаменевшие аммониты. В детстве верилось, что они приносят счастье, и сейчас еще немного верилось тоже. На обратном пути выбрасывал "чертовы пальцы", неловко тащить их в дом, не ребенок. Когда зной придавливал кусты и траву на берегу за полосой песка, и сама река, казалось, переставала бежать, только слабо плескала мелкой волной, разомлевшая и выгоревшая на солнце, Юрий перебирался на поле и долго лежал под каким-нибудь разросшимся кустом лещины. Иногда незаметно засыпал, просыпался с лужицей слюны на кулаке, подсунутом под голову – как в детстве. Или шел в лес, где сосны звенели от жары, но комары скоро прогоняли его прочь. Ему не было скучно. Но приходилось возвращаться, и гнал по желтой дороге небольшое стадо пропыленный пастух, и кричали бабы, выкликая своих буренок, и матерились чумазые дети, беззлобно и бездумно. Взрослые тоже матерились, с обеда ходили под градусом, равно мужчины и женщины. По выходным пили серьезно, всей деревней, и не было хорошо и спокойно до понедельника, а были крики, изредка драки, пьяные измены и пьяные песни.
Юрий переспал с красивой поселянкой, но стоило ей на сеновале после торопливой близости разомкнуть уста – и красоты не стало. Только и радости было – запах нагретого сена, загорелых рук, пахнущих солнцем и солью. Поселянка искала другого случая оказаться с Юрием на сеновале или еще где, хотя боялась сердитого мужа и пронырливой свекрови, но Юрий избегал случайной любовницы до самого отъезда. А разминуться с человеком в маленькой деревне довольно непросто.