Они продолжали приятельствовать со Стасом, но Стас чаще ездил в командировки, а в доме у него стали подолгу селиться барышни. К разговору о стихах не возвращались – некогда, незачем. У Юрия также случались романы, отчего-то он остановился на матерях-одиночках. На очередной даже подумывал жениться. Женщина была маленькая, невзрачная, в пепельных кудряшках, очень молчаливая и аккуратная.
– Вы меня изведете своей уборкой, – ворчала мать. – То посуда, то полы, то окна. Когда же пожить-то спокойно.
Против женитьбы не возражала, даже казалась довольной, пусть невеста с ребенком. Но Юрий знал, что мать недоумевает: как же так, красавец сын и такая блеклая женщина с ним. Мать обладала редким тактом и не позволяла себе даже взглядом выказать недоумение, но он чувствовал.
– Вот доработаю до пенсии, и поеду к бабушке в деревню, живите тут в своей чистоте. И Аську с собой заберу, уморите же ребенка, – Аськой звали дочь будущей жены, она также отличалась неразговорчивостью и дичилась Юрия, а вот к матери привязалась, ходила следом, как тихая кудрявая собачка. Жениться все равно надо, вряд ли попадется женщина лучше этой, другая женщина. Но о своих стихах Юрий не говорил нареченной и, уж конечно, не читал их вслух в постели. Они занимались любовью молча, тихо-тихо, чтобы не разбудить ребенка, и это тоже раздражало мать.
– Я не понимаю, почему Аська не может спать в моей комнате, – запальчиво спрашивала, но будущая невестка тихонько отвечала: – Так всем удобнее.
Стихи никуда не делись, напротив, сейчас Юрий писал больше, чем когда-либо. Он мог безбоязненно оставлять свои тетради в столе. Мать, если бы ей вздумалось искать что-то, если бы она вспомнила, что у сына может быть иная, скрытая жизнь, ни за что не стала бы искать в столе, такое ей просто не пришло бы в голову. Юрий допускал, что она могла бы при случае порыться у него под подушкой или в обувном ящике. Но хранить секреты в столе – это для матери из области анекдота. Будущая жена вовсе не любопытна, предсказуема до последнего извива мысли, но честная одномерность беспримесна, тут не удержаться двусмысленной шутке, даже разговору с подругой о его мужских достоинствах тут не удержаться, а и не было подруг у будущей жены.
Стихи приходили, мать переключилась на Аську, в доме воцарился порядок. Юрий не был счастлив, но спокоен, а с самим собой не скучно, как всегда. Принимать свою жизнь – нелегкое искусство, но, возможно, самое достойное.
В конце мая, когда, как положено внезапная, жара придавила город, он брел по Невскому проспекту нога за ногу. Мать выпросила-таки Аську на недельку и увезла ее в деревню. Молодые остались одни, до свадьбы рукой подать – два месяца. Они уже подали заявление. Юрий вспоминал деревню, медленную реку с желтой водой, зной, не такой как в городе, а сухой и звонкий, пар от реки по вечерам, кряканье уток, мычание утомленного стада – весь этот чудесный набор звуков, обладающий запахом и цветом. Первая, за нею другая строка побежали, дрогнули язычки волшебных колокольчиков, отступили Невский, толпы измученных туристов, визг тормозов, запахи печеного теста. Дома ждала женщина, но об этом можно было не думать. Юрий рассеянно свернул, даже не сообразил куда, занятый легким бегом дымящихся строчек, свернул и оказался у дверей Олимпа.
Он так долго искал вход сюда, он обшарил весь город до последнего уголка, но тщетно. Он уже смирился с тем, что вход невидим для него, что, может, и двери-то никакой нет, но сейчас легко потянул за ручку и переступил порог.
Внутри оказалось довольно людно. Людно – неправильное слово. За столиками сидели не другие люди, а именно боги. У некоторых было по шести пальцев на руках, иные вовсе с птичьими головами и крыльями. Но все они были такие же, как он, они различали звон волшебных колокольчиков и видели бег легких строчек. Юрий, пьянея от восторга, подсел к столику с двумя богами. Один – седой и гладко причесанный, с коготками на сухоньких лапках, другой – огромный, взъерошенный, с черно-сизой гривой. Боги спорили, они так увлеклись, что не заметили, как Юрий присоединился к компании. Спорили яростно, язвительно, красиво. Юрий мог бы принять участие в споре, ему было что сказать, он даже понимал кое-что из сказанного. Но постеснялся. Когда же боги, утомившись, насытившись спором, замолчали и принялись вертеть головами в поисках официанта, они заметили Юрия. Гладкий седой удивленно поднял редкие брови, взъерошенный насупился и сурово спросил:
– Вам что, юноша?
Юрий сунул руку за пазуху и, разрезая жестом сгустившийся от речей воздух Олимпа, протянул тетрадь со стихами. Сейчас они прочтут, и все изменится для него, он останется здесь, с ними, навсегда, и не нужно никакой женщины, ожидающей дома, и дома не надо. А Стасу он давно простил тот дурацкий разговор, нельзя же с ним об Этом. Нельзя с людьми, даже с другими людьми, об Этом можно только со своими, с такими же, с богами. И ничего не жаль, ничего больше нет, ничего не надо.