— Садись, не стесняйся, — промолвил Костя, улыбнувшись, за что я полюбил его сразу и зачислил в близкие друзья. — Ты вовремя поспел. У нас тут квартальная распродажа. Книги. Вот список. Можешь заказать любую. Но поначалу не больше трех.
Список был отпечатан на машинке. Валентин Пикуль, Джек Лондон, Стругацкие... Павел протянул бумаги.
— Вот это надо перепечатать. В трех экземплярах. Умеешь?
Я кивнул.
— Ну да, ты же журналист. А к нам по зову сердца? Или карьеру делать?
«По глупости», — чуть не брякнул я. Костя пришел на помощь.
— Дай парню осмотреться. Что ты сразу его за горло?
Спасибо тебе, Костя. Спасибо, дорогой. Домой я пришел разбитый и сразу повалился в кровать. Телефон трезвонил, и я отключил его.
На следующий день я закончил перепечатывать список каких-то имен с должностями, сдал три экземпляра Павлу, который кивнул не глядя, вышел в коридор и направился в туалет. Там, зайдя в кабинку, я почувствовал такую тоску и одиночество, что слезы сами по себе хлынули из глаз. Я плакал чуть ли не в голос, долго, упав на стульчак. Что это было? Теперь у меня нет сомнений, что ангел-хранитель устал наблюдать мои мытарства и хорошенько стукнул по загривку. Пока я не накосячил в своей непутевой жизни по самое не могу.
Из тубзика я вышел просветленный. Мы столкнулись в коридоре с Костей, который в отделе пропаганды был едва ли не самым человекоподобным, потому что на его лице была заметна хроническая печаль и подавленность. С ним я мог обмолвиться нормальным языком.
— Слушай, Костя, — спросил я его, когда мы отошли в рекреацию, — а ты давно здесь?
— Год. А что?
— И как тебе?
— Не просто.
— А планы у тебя на жизнь, какие?
— Еще годик-другой здесь поскриплю, а потом вернусь в Политех, на кафедру, аспирантом. Обещали взять. Я ведь и уходил сюда аспирантом. А что?
— Нет, ничего, — пробормотал я.
На улицу я вышел другим человеком. Два года тюрьмы, чтоб вернуться на прежнюю должность?! С обкомом было покончено. Чтоб не резать хвост по частям, я объявил всему свету о своем решении сразу.
Началась расплата. В университете ахнули, да так громко, что я чуть не слег с нервным расстройством. В обкоме ахать было не принято, но там случилась немая сцена, как в заключительном акте гоголевского «Ревизора».
Объяснялся я с начальницей отдела товарищем Беловой (если не путаю), которая должна была стать моим непосредственным начальником. Ничего путного за бессонную ночь в голову мне так и не пришло, и я сказал, сидя у нее в кабинете.
— Ну, вот и все.
— Что все? Трудовую принес?
— Нет. Я заболел. Не смогу работать у вас. Надо лечиться.
Может быть, впервые в этом кабинете Белова вытаращила от изумления глаза.
— Чего? Ты... заболел? Чем?!
— Не могу сказать. Вдруг заболел. Каюсь.
До сих пор со стыдом вспоминаю эту сцену. Вернее, предпочитаю не вспоминать. Из обкома я выкатился мокрый. В голове стучало: «Ну, вот и все. Ну, вот и все».
В реальности все оказалось хуже, чем я ожидал. Ната реально испугалась. Декан факультета журналистики Комаров, с которым мы еще два месяца назад говорили о том, что мне пора возвращаться на факультет на преподавательскую работу и в аспирантуру, оказался честным человеком. Он не отводил глаза, не мялся, как булка в жопе, не стал лукавить.
— Михаил, после всего, что случилось я не могу взять тебя на работу. Извини.
Я тоже не стал лукавить и не спросил его, почему. Просто кивнул.
— Понятно.
В комитете комсомола на меня смотрели, как на прокаженного. Секретарь ждал указаний на мой счет и избегал объяснений.
Но, черт с ними, с комсомольцами, меня больше всего уязвило, что съежились от испуга друзья-либералы. «Зачем ты это сделал?» — спрашивали они, оглядываясь. — «Потому что не смог. Тошно» — «Ну и дурак. Был бы свой человек наверху».
Потускнели взгляды девчонок, еще вчера излучавшие любопытство и кокетство. Я мгновенно перешел из разряда перспективных в разряд опасных чудаков.
Охладела и отстранилась даже ультралиберальная подруга Марина, с которой мы в последнее время вместе ходили на модные выставки, полуподпольные встречи с поэтами-авангардистами (Жданов, ау? Где ты, гений?), и засиживались у нее дома, споря о литературе и панславизме.
О Марине чуть подробней. Мы познакомились с ней в Союзе журналистов случайно. Марина увлекла меня, во-первых, тем, что была дочерью знаменитого советского артиста, во-вторых, она была красива и ухожена, в — третьих, ее женское самомнение было столь космически велико, что я иногда чувствовал себя рядом с нею психиатром, изучающим редкую болезнь. Она в прямом смысле смотрела на меня сверху вниз, для чего ей приходилось задирать голову. Ей тоже было со мной любопытно — я был редкий экземпляр в ее коллекции: дремучий варвар с честолюбием Мартина Идена. «Они сошлись, волна и камень», — как говорится. И крепко сошлись! Говорить поначалу она могла только о литературе. Суждения свои она выносила, как приговор и обжаловать его было опасно, поэтому я больше слушал, кивал и поддакивал. Иногда, чтоб разогреть интерес, вякал что-то против.
