Я-таки поступил с легкой руки Натэллы в УМЛ (Университет марксизма-ленинизма), что обязывало меня изредка появляться в парткоме ЛГУ, где секретарша ставила в мою зачетку отличные оценки. Я стал членом комитета комсомола университета и теперь периодически ходил на чудовищно скучные совещания, где на птичьем языке молодые люди с постными каменными лицами решали какие-то загадочные комсомольские проблемы. Я так и не научился придавать своему лицу каменно-строгую бесстрастность и выдавал себя то рассеянным, то скучающим, то глумливым выражением. Сразу было видно, что я чужой в этой стае, но секретарь был со мною вежлив и особенно не докучал. В газете я вел, как и предлагала Натэлла, комсомольскую тему. Тема требовала некоторых журналистских навыков. Нельзя было увлекаться и умничать, но не стоило и уходить в сухой формализм, используя набившие оскомину клише. Время требовало перемен. Что это значило в комсомольской работе, толком никто не знал. Партком не в состоянии был, как прежде, ясно и твердо указать курс. У них там тоже появились сомнения. Шли самостоятельно. Секретарь хмурился на совещаниях и производил впечатление человека, который знает как, но пока выжидает. Нам всем оставалось имитировать задористость и боевитость. Типа: «Ну что приуныли, чертяки?! Давайте-ка грянем дружно!».
Я всячески пытался выбить из себя искры задора и искренности. Вымучивал из себя мысли про то, как можно с энтузиазмом провести субботник. Размышлял, почему надо читать работы Ленина (почему? Да чтоб задор не иссяк!). Уверял заблудших, что только в марксизме-ленинизме человек может найти ответы на все злободневные вопросы. И опять, как и в Ладейном Поле шесть лет назад, мне пришлось писать про комсомольский билет. Некая Ирина Яковлева с пятого курса филфака потеряла комсомольский билет. Чрезвычайное событие или заурядный случай? Есть о чем поговорить в эпоху гласности. Мы встретились с усталой девушкой в пустой аудитории после занятий, и я сразу понял, что конфликта, из которого можно было извлечь острую драматургию, не получится.
— Как же так, Ира? Это же... билет. Комсомольский! Кошелек с деньгами и то...
— Вместе с кошельком и потеряла. В сумочке. В кошельке вся стипендия была. Хотела сапоги себе купить на зиму. Жалко.
Я не стал спрашивать, что жалко — кошелек или билет. Самому мне стало жалко денег почему-то.
— Да Бог с ними, с деньгами, — словно вспомнив забытый текст, торопливо поправилась Ирина, — билета жалко. Теперь как быть? Могут ведь и исключить?
— Могут, — вздохнул я. — Сильно переживаешь?
— Сильно.
— И раскаиваешься?
— Конечно. Пятый курс. Шутка ли? Может найдется?
Статью я писал два дня. Выжал из себя все. Главная мысль сначала была — большие беды начинаются с малого. Но! Утерять билет — разве это мало?! Задумался и родил: билет — это не красная книжица, это материальное свидетельство большой идеи! Символ, наподобие знамени! Клятва, которую мы носим в сердце! Святыня, которую бойцы хранили на груди во время Великой Отечественной. Пафос получился чудовищный. Я дописался до того, что билет — это пропуск в новую жизнь, что хранить его нужно вечно. В конце текста опять назойливо сигналил финал: «Ведь в этом и заключается наша правда!»
Поставив точку, я долго сидел на стуле перед секретером, тупо глядя в глаза Ричи Блэкмору, который сочувственно хмурился в ответ. Вспомнил, что нечто подобное о комсомольском билете писал уже в давно в Лодейном Поле. Мучила мысль — не повторяюсь ли? На душе было гадко. Пришла в голову простая мысль: «Как же я могу сказать то, что я думаю, если не могу сказать то, что я думаю?» «А ты не думай, — сказал Ричи, — лучше послушай мой „Сэйл Эвей“». Что я и сделал. И когда в ушах начался мощный накат бури перед громом, и Ковердейл вновь позвал меня в дорогу, забыл про все на свете.
Я шел явно не своей дорожкой, но что делать? Честолюбие съедало. Хотелось наверх. Туда, где сидели эти люди в серых костюмах и тусклыми лицами, которые были посвящены в тайну власти. Моя «духовница» Натэлла настойчиво и умело пихала меня под зад наверх. Сама она расцвела. Пришло ее время. Сухие догматы застойных времен душили всех. Натка, обладая живым умом и бешенным темпераментом, только и ждала, когда подует ветер и наполнит ее паруса. Газета действительно преобразилась. Либеральная профессура нашла в издании платформу, где можно было опубликовать свои выстраданные мысли. Месяц от месяца они становились все крамольнее и крамольнее, пока партком не начинал стучать кулачком по столу.
Я высовывался, как мог и, наконец, меня заметили.
