Я поставил кляксу и еще растер ее на всю первую страницу. Никаких перспектив, никаких планов, никаких надежд. 1988 год. Наверху — ветры перемен, которые дули исключительно с запада, внизу — огромные очереди в винные отделы после двух и растущая злоба на власть. Пьянствовал я безобразно почти два месяца. И один, и с кем придется. С простыми гопниками и авторитетными ворами, которые учили меня науке выживать в заполярных лагерях строгого режима. Однажды пьянка с ними чуть не закончилась для меня трагически. Старый рецидивист с перепоя заподозрил во мне мента. Пьянствовали мы в какой-то убогой квартире на первом этаже. Ангел-хранитель поднял меня вовремя с обоссанного дивана и, выбравшись в коридор, я услышал с кухни голос: «Говорю же тебе — мент поганый! Кончать его надо!» Ангел-хранитель и вывел меня под ручку на лестничную площадку, помог спуститься вниз и отлетел лишь тогда, когда я упал во дворе в объятия трезвого Пашки Шапошникова.
Пил с молодой соседкой по лестничной площадке Галей, с которой мы просыпались утром в одной постели в верхней одежде, и, не снимая ее, бежали на кухню смотреть, не осталось ли еще чего в бутылках. Пил с дворничихой Люсей, которая жаловалась на свою жизнь, с продавщицей Валей, которая предлагала мне замужество и сына-подростка в придачу, с какой-то официанткой из «Ласточки», которая переспрашивала меня в постели раз двадцать: «Так ты журналист?! Во умора!», с какими-то моряками... Кончилось тем, что домой наведался участковый. Родители поставили ультиматум: или я устраиваюсь на работу или — ко всем чертям, на помойку!
Нашел я себе теплое местечко на ПО имени Ленина. Опять сторожем на ставке стропаля 4-го разряда. Во времена всеобщей занятости таких местечек было много по всей стране. На заводской склад мне привезли будку, и я стал охранять какие-то чугунные болванки весом не меньше тонны и завалы из толстых бревен.
Начался, как я писал еще недавно про других в своих статейках, новый этап в жизни. Склад я вспоминаю до сих пор с нежностью. Служба — день через три. Зарплата — почти вдвое больше против университетской. Один. Тихо. Свежий воздух. Бревна и тяжелые железяки никому не нужны. В бытовке уютно, тепло, стол, печка, кипятильник. Морозным утречком, накормив кота и пегую собачонку Тузика, я заваривал чифирь народным самодельным устройством из двух лезвий бритв и обыкновенных спичек, включал приемник на волне «Маяка», доставал бумагу, ручку и садился писать свой новый роман про юность, про школу, про любовь. Писал с восторгом. Иногда плакал. Впервые в жизни я писал искренне, не вымучивая из себя глубоких идеи, не пытаясь вдохнуть жизнь в каких-то деревянных комсомолок, чугунных секретарей, картонных гопников, не изводя себя тоскливо-правильной моралью. Воспоминания жгли меня. Для меня стало очевидно, что самое главное в творчестве случается, когда отворяется окно в сердце, а не в голову и важно было не вспугнуть этот момент истины, не проворонить; важно было не умничать и не кривляться.
Я любил свою юность, своих друзей, школу и мне казалось важным, чтобы читатель тоже полюбил их, а может быть и меня, дурака... Ведь я, в сущности, славный малый и никому не хочу зла. Я впервые писал роман, не преследуя себя мыслями о славе, о гонорарах, о Нобелевской премии, черт бы ее побрал! Так рассказывают волнующие истории из жизни своему близкому другу, не сомневаясь в его отзывчивости и вдохновляясь искренним вниманием. Так признаются в любви. Так исповедуются впервые.
