Иногда в будку заглядывал мастер, молодой, рыжий и нервный мужик по кличке Куриные Мозги, и я переворачивал листы. Рабочие склада знали, что я «не прост», что-то пишу, но не расспрашивали из деликатности. Понятно было, что меня занесло на склад случайно и ненадолго. С грузчиками и стропальщиками я дружил. Мы вместе пили крепкий чай, пожилые рассказывали интересные истории из своей жизни. Шестидесятилетний Веня вместо носа носил на лице сизую картошку. В молодости упавший ящик почти полностью оторвал ему нос. Врачи вовремя присобачили его на прежнее место, но прижился он кое-как, хотя и дышал; к тому же от употребления тройного одеколона нос неумолимо стал менять цвет. Это нисколько не испортило характер Вени. Он был весел и дружелюбен всегда. Работал, как и пил, исправно. Друг его Михалыч, цыганского вида, чернявый, высокий, крепкий, ушлый мужик, был бойчее, вороватее и говорливее. Он, как правило, и «делал тему», то есть левые деньги, сплавляя на сторону доски и цемент; одеколону же предпочитал водку. Веня пил одеколон не из экономии, а потому что другие напитки его «не забирали», он пробовал — нет, не забирали! Друзья были неразлучны уже лет тридцать. Веня был из деревни, Михалыч городской. У Веня было три сына, и собака Тузик, у Михалыча сын, дочь и рыжий хомяк Тимка. Тимка прожил недолгую жизнь. Как-то он испачкался краской и Михалыч решил его помыть. Сунул под струю в ванной, а там оказался кипяток. От возмущения Тимка укусил его за палец и от неожиданности и боли Михалыч стукнул его об пол. Тимку торжественно закопали на газоне под окнами и Михалыч положил на холмик камушек. Не лишенный научной любознательности, Михалыч решил как-то проверить, что будет с голубем, если напоить его допьяна. Для этого Михалыч смочил в водке хлебные крошки и рассыпал их на подоконнике.
— Смотрю — клюет! Боялся, что побрезгует. Не-ет! Водочку и птицы любят! Клюет-клюет, а потом, вижу — стал распушаться. Словно мячик стал. И пошатывается. Ну, думаю... а он покачнулся и — кувырк вниз! Как камень. Да об асфальт. Только перья в разные стороны!
— Может просто заснул?
— Вырубился! Перепил. Неопытный.
Это я к тому, о чем мы беседовали. Мне ужасно нравились эти разговоры. Пустые, дурацкие, но после них долго не покидало хорошее настроение. Совсем другие начинались, когда в будку наведывались молодые грузчики. Дети перестройки. Начинался злой ор. Злословили обо всем. О своих женах, о работе, о погоде. Особенно не любили мастера, который не умел воровать, за что и получил кличку Куриные Мозги.
Недовольство у русского человека всегда, я заметил, приобретает метафизический характер. Он недоволен вообще. Начальством вообще. Работой вообще. Страной вообще. Миром, в котором нет ничего хорошего. Из этого вытекает отрадный вывод — так и пропади оно все пропадом. Чего жалеть-то? Разубедить такого человека сложно. Когда Китыч окончательно спился, я никак не мог втолковать ему, что не все пьют и не все свинячат. Эта правда была ему не по силам.
Когда молодые уходили, я проветривал свою избушку и делал уборку. На складе, как я уже говорил, было много разных железяк. Я нашел среди них удобные и приспособил для занятий спортом. В железных дверях обнаружил перекладину, на которой можно было подтягиваться. Мне выдали топор и вечерами я колол им огромные тополиные чурбаны. Меня словно прорвало. Спорт вновь спасал меня. Каждый месяц я обновлял свои рекорды: подтянулся сто раз за день, двести, триста, отжался четыреста... Со склада до Народной ходил пешком, а это километров шесть с гаком.
Я вновь сделался сильным, гибким и выносливым. Вновь распрямлялась спина. Вновь проснулись желания. Вновь проснулись амбиции. Я был готов к новому раунду.
В начале февраля позвонил Андрей.
— Ну, долго мы еще будем дурака валять? Все ходим вокруг да около. Пора креститься.
— Когда?
— Давай завтра. Церковь «Кулич и Пасха» знаешь, где находится? Там и встретимся. Я все уже разузнал.
Что бы ни случилось в дальнейшем — навсегда буду благодарен Андрею за этот день.
В церкви нас было человек пять. Все молодые. Все немножко смущенные и испуганные. Молодой священник совершал обряд, волнуясь и с видимой радостью на лице. Возможно, обряд еще не вполне соответствовал строгому церковному канону. Так ведь князь Владимир тоже крестил киевлян, как умел. Русь советская стыдливо и робко вспоминала, как правильно накладывать на себя крестное знамение и повторяла за священником: «Аминь!»
