— За что? — спрашивал Андрей меня, а может быть Бога. — За что что нам такое? Абсолютная бессмысленность. Абсолютная! Не могу больше!
И все-таки Андре ошибался. Терпеть оставалось не пятьсот лет. А всего лишь пять.
В 90-м году советская власть почувствовала, что уже не может держать вожжи ослабевшей рукой: конь помчался галопом черт знает куда. Лозунги кончились. Требовалось все больше вина, чтоб загасить недовольство. Бочки с вином были только прелюдией. Так сказать, рюмочной перед пиром Валтасара. Началась Великая Алкогольная революция. Реванш за бесцельно прожитые годы. В страну из стран полнощных хлынул спирт «Рояль». Одна бутылка «рояля» выбивала на сутки из строя несколько человек. Бутылок было много. Стоили они дешево. Безумие нарастало. Если у кого-то сохранилась вера в порядочность зачинщиков «перестройки», вспомните эту беспощадную войну на уничтожение. Этот подлинный геноцид. Потери исчисляются миллионами.
Человек, не верь на слово власти! Особенно крикливой, хвастливой, много обещающей!
Народная в некоторые дни напоминала покинутое солдатами поле боя: безжизненные тела валялись где попало, а тяжело раненые мычали и стонали на скамейках и под кустами. Жены и матери, во все времена грудью встречавшие зеленого змия и хранившие на Руси семейный очаг, понуро скитались посреди пепелищ. Женщинам вообще досталось… Больше всех падший мир невзлюбил чистых. Их презирали. Их высмеивали и травили, чтоб не жгли совесть. Добропорядочные мамаши попрятались в своих норках. Проститутки гордо вышли на улицы в коротких юбчонках. Хабалки заполнили экраны телевизоров. Бесстыдство вновь стало знаменем прогресса.
Над страной, которая еще недавно вела за собой пол мира в светлое будущее под лозунгом «Пролетарии всех сран соединяйтесь!», теперь висел огромный девиз: «После нас хоть потоп!»
«Рояль» был популярен среди пролетариев. Для тех, кто хотел уйти из реальности красиво, был припасен итальянский ликер «Амаретто» польского разлива и заветное пивко в заморских железных банках. Чтоб подсластить горечь, добавили сластей. И стар и млад зачавкали «Сникерсами» и «Марсами». Сбылись мечты: совсем как у них!
Ценности перемешались так быстро, что обыватель не успевал найти пример для подражания. То ли в менты пойти, то ли в бандиты податься. То ли бизнесменом стать, то ли фермером. Интеллигенты страдали больше всех. Вчерашние признанные поэты вмиг стали неудачниками и пьяницами.
Мой друг Сергей вспоминал: «Самое ужасное зрелище той проклятой поры, которое я до сих пор вспоминаю с содроганием, — пьяненький поэт Горбовский пытается развлечь за столом двух бугаев в красных клубных пиджаках, которые по старой памяти решили усладить старика бесплатной выпивкой и едой в приличном ресторане и в приличном обществе, куда затесался и я. Бугаи когда то, в «той жизни», почитывали поэзию, почитали знаменитого Горбовского, и вдруг, вознесшись на Олимп успеха, внезапно увидели, кто чего стоит в мире в истинном масштабе, и теперь наслаждались своим триумфом, своей подлинной крутизной и натурально сочувствовали дряхлому поэту, который всю жизнь, оказывается, занимался ерундой, а осознал это слишком поздно. Старик прекрасно понимал свою жалкую роль, но ничего поделать с собой не мог — пил много, ел жадно, хихикал; иногда, правда, уходил в мрачную задумчивость… Несколько раз он порывался прочитать новенькие стихи, но его мягко осаживали, похлопывая по плечу, давали понять, что время стихов кончилось — и слава Богу! «Кушай, батя, за все заплачено!» Горбовский не возражал, пунцовел, разводил руками: мол, и сам понимает, что глупости это все, так, по старой памяти хотел развлечь народ… Я смотрел на все это, помню, жадно, хотел понять, что происходит с нами, как теперь жить, во что верить, на что молиться. Не хотел, не мог верить, что пришло время бугаев, казалось, что сейчас Горбовский встанет, опрокинув стол, и крикнет страшным голосом: «Молчать, ублюдки! Встать! Сейчас поэт стихи читать будет!»
В конце ужина, насытившись стейками из мраморной говядины, испанским вином и хвастовством, бугаи демонстративно, чтоб видно было всем, засунули в нагрудный карман пьяненького хихикающего поэта три стодолларовых купюры — огромные деньги по тем временам! — и мягко подтолкнули его в спину вон от стола. Вечер продолжался, но без поэта было как-то легче и веселее».
…Писатели-прозаики сникли, хотя чувствовали себя бодрее, чем поэты. С неуверенным оптимизмом заговорили о некоей литературоцентричности России, что напрасно уповают некоторые на продажное кино и телевидение, что скоро спадет все непотребное, как грязная пена, и читатель вернется в библиотеки к любимым книгам. Я и сам верил в это. Невозможно было не верить. Ведь собственными же глазами видел, как читают на эскалаторах книги и молодые, и пожилые, и женщины и мужчины. Как можно прожить без книг?!
