...Толстая клеенчатая тетрадь с наклеенной переводной картинкой какой-то птицы, была неумело и наспех запрятана между учебников. Переводные картинки (кажется, в основном из ГДР) тогда были в моде; ими украшен был каждый второй портфель в школе. Больше всего было Гойко Митичей, но это у пацанов, у девчонок — смешные мультяшные рожицы, красавицы, цветочки... Сразу видно было, что дневник выполнен в некоем каноне. Засохшие цветы между страницами, рисунки прекрасных женских профилей под копирку, простодушно-сентиментальные стихи неизвестных авторов про несчастную любовь, которые кочевали из одной тетрадки в другую; мудрые изречения, вроде: «Мы в ответе за тех, кого приучили»; выспренные исповеди безымянного сердца; тексты популярных дворовых песен — это был целый девчачий мир той поры, скрытый от школы и родителей, своеобразный интернет, который передавался из рук в руки. Там устанавливались некие эстетические и моральные нормы девчачьего мировоззрения, там хранились тайны, которые открывались по первому зову, там девичье сердце могло найти долгожданное понимание и отраду. Ничего подобного у пацанов не было. И слава Богу!
Я полистал тетрадь без всяких угрызений совести и отбросил ее с отвращением. Чуждый мир!
Тут надо оговориться, что сексуальное воспитание на Народной улице в те времена могло покалечить даже самую здоровую нравственно и психически натуру! Начнем с того, что в моей семье тема была под полным запретом. Как-то я спросил отца, который покойно лежал на диване с газетой, что такое любовь. Надо было его видеть.
— Зачем тебе? — спросил он испуганно.
— Так... все говорят.
Отец сел, беспомощно огляделся, отыскивая ногами тапочки на полу, сложил газету. Он был в полном смятении. Интересно, что я предвидел нечто подобное и поэтому догадался не спрашивать его про то, откуда берутся дети. Слово любовь мы все слышали по сто раз на дню.
— Ну вот, предположим, есть у вас в классе девочка...
— Ну, есть...
— Ну, не знаю, как объяснить! — отец откинул газету и вскочил. — Когда вырастишь — сам поймешь!
— Пап, я хотел только...
— Нельзя. Потом, потом! Ты уроки уже выучил? Да? Что-то я не видел.
В школе господствовала официальная концепция, что дети появляются ниоткуда и непонятно как. Вообще, сам интерес к этой теме считался признаком опасной психической болезни. Особо любопытные могли получить клеймо неполноценных. И доказывай потом, что ты мечтаешь стать космонавтом!
Другое дело во дворе. Благодаря нашему незаменимому просветителю темных сторон бытия — Пончику, мы уже в первом классе рассматривали на скамейке цветные шведские порно-журналы. Откуда их брал Пончик, до сих пор не могу понять. Столпившись в круг, сопя и тихо переругиваясь, мы рассматривали очередную шведскую вагину широко раскрытыми глазами и в наших мозгах и душах медленно и неуклонно происходила некая химическая реакция преждевременного взросления с неизбежными в дальнейшими осложнениями. Дивный детский мир стремительно становился падшим. Это когда ты смотришь на строгую небожительницу Валентину Сергеевну, которая взволнованно рассказывает о подвигах мальчишек-партизан в годы Великой Отечественной войны, а сам представляешь, что она вытворяет ночью в постели с мужем. Бр-р-р...
После этих просмотров мы уже не верили в Деда Мороза и Снегурочку; вообще меньше стали верить миру взрослых.
Пацаны постарше придумали забаву. Голую блондинку во весь лист на шикарной мелованной шведской бумаге они приклеили к фонарному столбу и, спрятавшись в кустах, наблюдали, как будут реагировать прохожие. Усталые после работы мужики, как правило, смотрели себе под ноги. Женщины останавливались, вздрагивали и торопливо удалялись, бормоча что-то под нос. Одна старуха содрала плакат и разразилась бранью.
— Охальники проклятые! Чтоб вы сдохли!
Мы угорали.
Как-то в воскресенье вечером я заметил, как из парадной, словно из парной, выскакивает раскрасневшаяся мелюзга, и рассыпается по ближайшим кустам.
— Хочешь посмотреть? — спросил Сергеев, оценивая меня строгим взглядом. — Только молчок! Не вздумай ляпнуть кому-нибудь!
Мы зашли. За дверью стояла Любка Петухова. Сергеев кивнул на меня головой.
— Покажи!
Любка задрала платье, стянула трусы и присела, раздвинув ноги. Я вывалился из парадной, давясь от хохота — настолько нелепой, смешной показалась мне ее пися. Сергеев был недоволен.
— Ну что ржешь, как дурак? Чего смешного?
— Смешная... как царапина.
— Какая на хрен царапина? Кончай ржать. И помалкивай.
— Я же обещал.
— Маленький еще. Ничего не понимаешь.
Пончик на бис рассказывал нам, как происходит процесс рождения. Это было что-то совсем невероятное. Я не верил. Никто не верил — привыкли, что Пончик врет по всякому поводу. Это выводило его из себя.
— Да я правду говорю!
— А как же он выходит наружу?
— Живот разрезают. Специальные доктора.
— Живот? Ножом?! Они же умрут!
— Их усыпляют сначала! Понял? Дают снотворное, а потом — чик ножом, и ребенок вываливается.
— Да ну тебя!
