…Толстая клеенчатая тетрадь с наклеенной переводной картинкой какой-то птицы, была неумело и наспех запрятана между учебников. Переводные картинки (кажется, в основном из ГДР) тогда были в моде; ими украшен был каждый второй портфель в школе. Больше всего было Гойко Митичей, но это у пацанов, у девчонок – смешные мультяшные рожицы, красавицы, цветочки… Сразу видно было, что дневник выполнен в некоем каноне. Засохшие цветы между страницами, рисунки прекрасных женских профилей под копирку, простодушно-сентиментальные стихи неизвестных авторов про несчастную любовь, которые кочевали из одной тетрадки в другую; мудрые изречения, вроде: «Мы в ответе за тех, кого приучили»; выспренные исповеди безымянного сердца; тексты популярных дворовых песен – это был целый девчачий мир той поры, скрытый от школы и родителей, своеобразный интернет, который передавался из рук в руки. Там устанавливались некие эстетические и моральные нормы девчачьего мировоззрения, там хранились тайны, которые открывались по первому зову, там девичье сердце могло найти долгожданное понимание и отраду. Ничего подобного у пацанов не было. И слава Богу!
Я полистал тетрадь без всяких угрызений совести и отбросил ее с отвращением. Чуждый мир!
Тут надо оговориться, что сексуальное воспитание на Народной улице в те времена могло покалечить даже самую здоровую нравственно и психически натуру! Начнем с того, что в моей семье тема была под полным запретом. Как-то я спросил отца, который покойно лежал на диване с газетой, что такое любовь. Надо было его видеть.
– Зачем тебе? – спросил он испуганно.
– Так… все говорят.
Отец сел, беспомощно огляделся, отыскивая ногами тапочки на полу, сложил газету. Он был в полном смятении. Интересно, что я предвидел нечто подобное и поэтому догадался не спрашивать его про то, откуда берутся дети. Слово любовь мы все слышали по сто раз на дню.
– Ну вот, предположим, есть у вас в классе девочка…
– Ну, есть…
– Ну, не знаю, как объяснить! – отец откинул газету и вскочил. – Когда вырастишь – сам поймешь!
– Пап, я хотел только…
– Нельзя. Потом, потом! Ты уроки уже выучил? Да? Что-то я не видел.
В школе господствовала официальная концепция, что дети появляются ниоткуда и непонятно как. Вообще, сам интерес к этой теме считался признаком опасной психической болезни. Особо любопытные могли получить клеймо неполноценных. И доказывай потом, что ты мечтаешь стать космонавтом!
Другое дело во дворе. Благодаря нашему незаменимому просветителю темных сторон бытия – Пончику, мы уже в первом классе рассматривали на скамейке цветные шведские порно-журналы. Откуда их брал Пончик, до сих пор не могу понять. Столпившись в круг, сопя и тихо переругиваясь, мы рассматривали очередную шведскую вагину широко раскрытыми глазами и в наших мозгах и душах медленно и неуклонно происходила некая химическая реакция преждевременного взросления с неизбежными в дальнейшими осложнениями. Дивный детский мир стремительно становился падшим. Это когда ты смотришь на строгую небожительницу Валентину Сергеевну, которая взволнованно рассказывает о подвигах мальчишек-партизан в годы Великой Отечественной войны, а сам представляешь, что она вытворяет ночью в постели с мужем. Бр-р-р…
После этих просмотров мы уже не верили в Деда Мороза и Снегурочку; вообще меньше стали верить миру взрослых.
Пацаны постарше придумали забаву. Голую блондинку во весь лист на шикарной мелованной шведской бумаге они приклеили к фонарному столбу и, спрятавшись в кустах, наблюдали, как будут реагировать прохожие. Усталые после работы мужики, как правило, смотрели себе под ноги. Женщины останавливались, вздрагивали и торопливо удалялись, бормоча что-то под нос. Одна старуха содрала плакат и разразилась бранью.
– Охальники проклятые! Чтоб вы сдохли!
Мы угорали.
Как-то в воскресенье вечером я заметил, как из парадной, словно из парной, выскакивает раскрасневшаяся мелюзга, и рассыпается по ближайшим кустам.
– Хочешь посмотреть? – спросил Сергеев, оценивая меня строгим взглядом. – Только молчок! Не вздумай ляпнуть кому-нибудь!
Мы зашли. За дверью стояла Любка Петухова. Сергеев кивнул на меня головой.
– Покажи!
Любка задрала платье, стянула трусы и присела, раздвинув ноги. Я вывалился из парадной, давясь от хохота – настолько нелепой, смешной показалась мне ее пися. Сергеев был недоволен.
– Ну что ржешь, как дурак? Чего смешного?
– Смешная… как царапина.
– Какая на хрен царапина? Кончай ржать. И помалкивай.
– Я же обещал.
– Маленький еще. Ничего не понимаешь.
Пончик на бис рассказывал нам, как происходит процесс рождения. Это было что-то совсем невероятное. Я не верил. Никто не верил – привыкли, что Пончик врет по всякому поводу. Это выводило его из себя.
– Да я правду говорю!
– А как же он выходит наружу?
– Живот разрезают. Специальные доктора.
– Живот? Ножом?! Они же умрут!
– Их усыпляют сначала! Понял? Дают снотворное, а потом – чик ножом, и ребенок вываливается.
– Да ну тебя!
