Он назвал несколько человек, большинство – не намного старше или младше меня. Упомянул и Дагласа Шёрмена, обошедшего меня с Премией в тот год, когда в короткий список попал “Соплеменник”, и я ощутил легкий пинок себе в солнечное сплетение.
– Эту знаю, – сказал я, когда он упомянул одну романистку, которую я особенно презирал за то, что она сделала головокружительную карьеру за последнее десятилетие или около того; писала она в самом деле интересные романы. – Ну или знал, по крайней мере.
– Правда? – переспросил он, вытаращившись на меня.
– Да, мы вместе читали много раз. На фестивалях, знаете. – Это неправда. Читали мы с нею всего лишь раз, но я отчего-то ощущал труднообъяснимое желание пустить мальчику пыль в глаза.
– И как она?
– О, она ужасна, – ответил я и не сходя с места изобрел историю про то, как она нагрубила каким-то юным помощникам на фестивале – довела юношу, едва выросшего из коротких штанишек, до слез за то, что он принес ей красного вина, а не белого.
– Вот те на, – произнес Тео. – А раньше мне ее произведения очень нравились.
– Ну, ими по-прежнему можно наслаждаться, – отметил я, толком и не понимая, чего ради во мне вспыхнула такая нужда принижать писательницу, которая никогда мне не сказала и не сделала ничего дурного. – Лишь одно то, что она не очень приятный человек, не отменяет ценности ее книг.
– Наверное, – сказал он и скривился. – Но когда я слышу такие истории, мне после них хочется только одного – никогда больше не читать этого человека. Не стоит встречаться со своими героями лицом к лицу, не так ли? Не то чтоб я с нею встречался, конечно, но вы же меня понимаете. Они вас всегда подведут.
– Надеюсь, что я – нет, – сказал я. – А студенческая жизнь вам подходит?
– Сейчас да, – ответил он, кивая и делая глоток из бокала. – Мне нравится учиться. Мне нравятся обсуждения, какие у нас возникают. И мы на курсе довольно неплохо ладим.
– И все у вас там желают стать писателями? – спросил я.
– Кое-кто – да, – сообщил он мне. – Некоторые просто заполняют несколько лет, пока не придумают, что делать в жизни дальше.
– А вы? – спросил я. – Я знаю, вы говорили, что не хотите писать романы, но я, видимо, отнесся к этому слишком скептично.
– Я правда не хочу, – сказал он. – И никогда не хотел. Я люблю художественную литературу, но у меня не так устроен мозг, чтоб создавать свою. То есть я довольно неплохо умею
– Ну, всегда же есть способы это обойти, само собой, – тихо сказал я, оглянувшись, когда девушка за стойкой бара уронила стакан и он разбился об пол, на что сидевшие поблизости откликнулись неизбежными воплями и аплодисментами.
– В смысле, было б здорово стать писателем, – продолжал он, пропустив мимо ушей мое замечание, и я удивился, что он-то к бару не обернулся. Мне всегда казалось, что это такой павловский рефлекс – оборачиваться на любой громкий шум, но нет: Тео, казалось, больше интересовала наша беседа, нежели происходившее вокруг. – Но если у вас нет воображения, нет смысла и пытаться, разве нет? А если совсем уж честно, у меня особого воображения не было никогда.
– Многие современные романы бессюжетны, – сказал ему я, толком даже не уверенный, так ли это на самом деле. – Я тут недавно был в одном книжном, и там в рубрикаторе значилась “бессюжетная проза”.
– Меня такое не интересует, – сказал он.
– Вам не нравятся эксперименты?
– Наверное, у меня такое чувство, будто эти книги плохо выдерживают проверку временем, – сказал он, хорошенько обдумав ответ. – Что кажется причудливым или необычайным сегодня, нередко видится нелепым и даже постыдным несколько лет спустя. Нескончаемые потоки сознания. Страницы и страницы чепухи, призванные обмануть людей – заставить их думать, будто ты эдакий гений, потому что не расставляешь слова в должном порядке или пишешь их неправильно. Не по мне такое, никуда не денешься. Легко признаюсь, что мне нравятся традиционные романы. Знаете, с сюжетом. И с персонажами. И хорошо написанные.
– Но карьеру свою вы надеетесь построить на биографиях?
– Так и есть, – ухмыльнувшись, ответил он. У него была приятная улыбка. Совершенно ровные белые зубы. Я вообразил, что существует много девушек – да и юношей тоже, – кому хотелось бы его поцеловать.
– А сколько вам лет, кстати? – спросил я.
– Двадцать, – ответил он и тут же, не спросив, хочу ли я повторить, встал, сходил к бару, взял еще две пинты и принес их обратно к нашему столику. Я быстро дохлебал первую и принялся за вторую. Вкус был чудесен. Тело мое просыпалось по мере того, как в его кровоток поступал алкоголь, – достославное ощущение благополучия, какое всегда включается где-то на этом вот рубеже.
