Тео дописал свою книгу, которую назвал “Два писателя: Эрих и Морис”, и выиграл Премию Коста в номинации “Биографии”. Это он предварил разоблачением в “Гардиан”, что принесло ему несколько наград по журналистике. Похоже, в жизни у него все складывается. Я им очень даже горжусь. Правда.
Конечно же, отклики писательского братства на разоблачение моих злодейств были смешанными.
Некоторые утверждали, будто всегда знали, что я шарлатан, что никто со столь мелким самосознанием, как я, никак не мог бы писать настолько хорошо.
Кое-кто говорил, что восхищен тем, как я размыл границы между моей жизнью и творчеством, и что карьера моя стала воплощением нового типа художественной литературы. Даже писали редакционные комментарии для газет, где предлагали мне аплодировать, а не чураться меня.
Нашлись и такие, кто утверждал, что все равно никогда меня не читал, и им-де безразлично, что я натворил и как именно, потому что читать стоит только их самих, а любой, кто хотя бы миг потратит на мою прозу, выбросит всю свою жизнь псу под хвост.
Другой сказал, что литература важнее человеческой жизни, поэтому в чем тут беда, если несколько человек сгинуло на пути к безупречности?
Один заявил, что поначалу считал “Соплеменника” шедевром, но теперь, узнав, что на самом деле роман написала женщина, он пересмотрел свое мнение и осознал, что это просто-напросто скучный кусок домашней банальщины, подхлестываемый сентиментальностью.
На радио, по телевидению и в газетах шли нескончаемые дискуссии о том, как мои произведения принимали все эти годы. На короткое время я стал самым знаменитым писателем на свете, что было невероятно приятно, – это все, на что я когда-либо надеялся. Романы Эриха переиздали в серийных обложках – и даже сборник его стихов, про который он всегда говорил, что он непродуман, – и каждый томик предваряло предисловие какого-нибудь знаменитого писателя. Все сходились на том, что с Эрихом обошлись несправедливо, и выглядело это довольно потешно, если учитывать, что он отправил на смерть пятерых человек. Но ревизионизм есть ревизионизм, и это, по крайней мере, дало мне надежду на то, что много позже того, как меня не станет, читатели заново откроют меня и моя репутация восстановится.
Я не был уверен, когда опубликуют первоначальную газетную статью, и некоторое время провел в подвешенном состоянии, пока однажды мне не позвонил кто-то из “Гардиан”: он, естественно, с недоверием отнесся к двадцатиоднолетке, явившемуся к ним в приемную с такими возмутительными заявлениями о знаменитом писателе, но они прослушали записи разговоров у него в телефоне, и улики оказались бесспорны. Я знал, что смысла отпираться нет, – и признал, что его статья в целом точна.
Несколько вечеров спустя я вернулся домой из паба и обнаружил, что перед входом меня поджидают телекамеры и радиорепортеры: каждого явно предупредили заранее о том, что́ будет опубликовано на следующий день. Расплатившись с таксистом и шагнув навстречу шквалу вопросов, я вспомнил тот клип в Ютьюбе, где Дорис Лессинг возвращается домой после поездки в ее местный “Теско” и обнаруживает, что у ее дома стоит десяток журналистов, они сообщают ей чудесную новость о том, что ей только что присудили Нобелевскую премию по литературе. “О господи, – произносит она по этому случаю, делая усталое лицо, – великолепный отклик. – Это длится уже тридцать лет”. Я не сказал ничего сопоставимо забавного, а лишь протиснулся мимо, бормоча, что они загораживают мне путь, и ввалился к себе. Я был очевидно пьян. Оказавшись внутри, я захихикал. Так вот как ощущается саморазрушение.
В тот день, когда вышла статья в “Гардиан”, у меня на пороге объявилась полиция и арестовала меня по подозрению в убийстве. Я возмущался, что никогда ничего настолько гнусного не совершал, что две самые очевидные смерти на моей совести были непредумышленны, но мои заявления СУП[69] отклонила, и меня отправили под суд. Присяжные тоже не поверили моей истории и засадили меня пожизненно. Я считаю, что это крайне несправедливо.
