– А вот
– Дело вовсе не в этом, – холодно произнес ты. – Мне пришлось много ездить, и…
– Я же говорю, вы были очень заняты. Вы когда-нибудь читали Эриха Акерманна, дорогая моя?
Я покачала головой.
– Я не читаю книг фашистов, – сказала я.
– Это почему же? Если их игнорировать, для чтения останется не так уж много чего. Все писатели – фашисты. Нам нравится контролировать высказывание, и мы сокрушаем всех, кто осмеливается с нами не соглашаться.
– Вы здесь на чтения? – спросил ты, не успела я возразить на это замечание.
– Да, у меня вышел новый роман. Вы не знали?
– Нет, как называется?
– “Дополнение к завещанию Агнес Фонтен”[44].
– Простите, не слышал о нем.
– Он широко рецензировался.
Ты пожал плечами.
– Ну, я тогда точно возьму в фестивальной книжной лавке, а вы мне подпишете.
– Помню первый раз, когда подписал вам книгу, – произнес он, подаваясь вперед. – Дело было ранним утром в Нью-Йорке, и вы жили в гостинице с Эрихом – делали для него то, что вы там для него делали в те дни. Помните?
– Нет, – ответил ты.
– Ну а я – да. Я прочел вашу вторую книгу, кстати, – продолжал Дэш. – Как там она у вас называется? “Садовый сарай”?
– “Дом на дереве”.
– Не так хороша, как “Два немца”, правда? Интересно, как к ней отнесся бедный старик Эрих.
– Ну, к тому времени, как книга вышла, он уже умер, поэтому сомневаюсь, что он вообще к ней как-то отнесся.
– Разумеется, умер, – произнес американец. – Один в Берлине, да? Я где-то читал, что мертв он был неделю, прежде чем кто-то обнаружил его тело. Кто-то из соседей пожаловался на вонь. Какой грустный конец у блистательной карьеры.
– Мне казалось, вы его вовсе не ценили?
– С чего это вы взяли?
– Из сотен критических замечаний, которые вы отпускали о его работе, пока были с ним знакомы.
– Ой нет, – произнес он, похоже придя в ужас от подобного обвинения. – Я в высшей степени восхищался Эрихом. Его романы будут помнить, думаю. А скандал утихнет. Стихи тоже будут жить.
– Он всегда говорил, что они непродуманны.
– В этом он ошибался. Но опять-таки – ошибался он во многом, верно?
Не успел ты ответить, как к нам подошла юная фестивальная помощница и сказала, что проводит Дэша на его встречу с читателями. Он осторожно встал, долго приспосабливая свое тело к вертикали и стараясь половчее ухватиться за трость, после чего глянул на нас сверху вниз и улыбнулся.
– Ну, позже, возможно, увидимся, Морис, – сказал он.
– Маловероятно, – ответил ты. – После моего выступления мы первым же поездом возвращаемся в Лондон.
– Может, оно и к лучшему, – сказал он, после чего, отворачиваясь, помахал в воздухе рукой. – До свиданья, мальчик мой. Рискну предположить, мы никогда больше не встретимся.
Я смотрела ему вслед, пока он уходил, и меня разрывало между смехом и смятением.
– Сварливая старая свинья, – пробормотал ты. – Некогда он был в меня влюблен.
– Правда? – спросила я.
– Такое бывает.
– Ну уж я-то, положим, знаю, – сказала я, улыбнувшись тебе. – Расстался ты с ним легко, я надеюсь?
– Это было так давно, что я уже и не помню. Ладно, который час уже? Пойдем побродим тут вокруг. Я бы в книжную лавку заглянул.
Я кивнула и двинулась за тобой наружу. Вскоре после этого Дэш Харди умер, так? Помню, как прочла об этом однажды утром за завтраком, и меня потрясло, что человек, совсем недавно сидевший со мной за одним столом, мог повеситься в собственной квартире на Манхэттене. Ты тоже прочел ту статью, но ничего о ней не сказал, хотя весь день, насколько мне помнится, был какой-то притихший.
Прошел месяц, и время показало, что Норидж – затея дельная. Мои начальные страхи насчет преподавания творческого письма рассеялись, поскольку студенты были, похоже, и уважительны, и прилежны. Только одна из них, польская девушка по имени Майя, давала мне поводы беспокоиться. Из-за сложностей с получением визы она приехала в студгородок поздно, пропустила первые две недели занятий, и казалось, ей трудно здесь освоиться. Она трудилась над романом, у которого была крайне причудливая предпосылка – Адольф Гитлер раскрывал преступления в Германии вскоре после Первой мировой войны, – и от любой критики ее работы впадала в ярость. Вместе с тем она почти никак не интересовалась творениями своих соучеников, поэтому я как-то раз отвела ее в сторонку и спросила, нельзя ли ей чем-то помочь, но ее, судя по всему, вопрос мой оскорбил, поэтому я быстро отступилась. Рассказала об этом тебе, и ты первым делом спросил, как у нее с английским.
– Говорит она идеально, – сказала тебе я. – С языком вообще никаких трудностей.
– Я спрашиваю только потому, что если ей не дается язык, то она, возможно, чувствует, что не способна участвовать в обсуждениях наравне со всеми.
