Временами он забредал на Мусорку – так он называл ту комнату, в которой хранились экземпляры всех текстов, когда-либо поданных в журнал, – и проглядывал стопку отказов, и взгляд его мог упасть на что-нибудь в ней; вот так он и обнаружил рассказ Хенриэтты. Небольшое расследование, предпринятое им, выяснило, что Джеррод и Хенриэтта вместе учились в Новой школе, где между ними завязался неудачный роман, и Джеррод завернул сейчас ее работу в отместку за то, что она с ним порвала в его день рождения. Морис издал рассказ, который затем попал в антологию “Лучшие американские рассказы” того года, а Джеррод, насколько Морису было известно, работал теперь в обувном “Фут-Локер” на Восточной 86-й улице.
Первый роман Хенриэтты “Меня не удовлетворяют мой парень, мое тело и моя карьера” должен был выйти в “ФСЖ”[52] ближе к концу того года, и его уже пропагандировали везде как работу значительную, “смесь «Бриджит Джонс» и «Заводного апельсина»”. Несколькими неделями ранее она подала новый рассказ непосредственно Морису, который на нем спасовал, – и отлуп этот как раз и привел к ее незапланированному визиту к нему в кабинет тем утром, как раз когда он надеялся расслабиться и посмотреть, как Рафаэль Надаль играет с Энди Мёрри в полуфинале Уимблдона.
– Простите, что врываюсь без предупреждения, – произнесла она, врываясь без предупреждения и швыряя со значительным грохотом на пол огромный ковровый саквояж, который даже Мэри Поппинс сочла бы чересчур громоздким. Затем Хенриэтта стащила с себя пальто, шарф и перчатки – сочетание одежды любопытное с учетом того, что снаружи стоял июль и весь Нью-Йорк в нем плавился. Комнату заполонил безошибочно затхлый аромат несвежего тела. Хенриэтта, насколько знал Морис, мылась только по субботам, чтобы помогать в сбережении природных ресурсов планеты, а сегодня, к сожалению, была пятница. – Но я думаю, нам нужно поговорить, вам не кажется?
– Какая радость вас видеть, – солгал он, сдвигая свой ноутбук чуть левее, чтобы одним глазом все-таки следить за матчем – Мёрри уже выиграл первый сет, однако Надаль уверенно вел во втором, – пока он слушает, на что она явилась пожаловаться. – Вы же здесь проездом, верно?
– Нет, не верно – явилась я предметно, и поездка выдалась чудовищная. – Несмотря на то что выросла Хенриэтта в Милуоки, речь свою она строила по лекалам псевдоисторических фильмов “Мёрчант-Айвори” с Эммой Томпсон или Хеленой Бонэм Картер в главных ролях. – Для начала я наступила в какие-то жуткие собачьи какашки на мостовой, и мне пришлось вернуться домой, чтобы сменить обувь, а это ужасная докука. Затем, едучи в поезде четыре, я вынуждена была сменить вагон, поскольку у женщины поблизости вполне буквально начались родовые схватки и вопила она так, что у меня возникла моя характерная головная боль. Но, сменив себе вагон, я оказалась рядом с индийским джентльменом, который не сходя с места предложил мне замужество по причине, как он выразился, моих годных к деторождению бедер.
– Это славно, – сказал Морис. – Вы согласились?
– Нет, разумеется.
– И как же он к этому отнесся?
– Отказы никому не нравятся, Морис. Но к этому мы вернемся через минуту. Как бы то ни было, пережил он это, похоже, довольно быстро. К 28-й улице он уже делал предложение молодому афроамериканцу, который к его авансам отнесся без благоволенья, а к 23-й – бордер-колли, которую это, судя по всему, заинтересовало гораздо больше.
– Великолепно.
– Ненавижу ездить в город. Вот правда.
– Тогда нужно было остаться дома.
– Нет, нам важно встретить ситуацию лицом к лицу.
– И что же это за ситуация? – спросил он.
– Ой, давайте не будем изображать дурака, Морис. Вам отлично известно, почему я здесь.
– Предполагаю, вы принесли мне что-нибудь новенькое почитать?
– Ха! Можно подумать. Это после того, как со мною обошлись у вас в журнале? Вот уж дудки вашей утке! – Она подалась вперед и передвинула на столе Мориса нож для писем, скрепкосшиватель и дырокол так, чтобы они образовывали ровную линию. – Я не даю своих работ тем, кто меня презирает.
– Я вас отнюдь не презираю, Хенриэтта, – ответил Морис. – Во имя чего на всем белом свете вы такое могли подумать?
– Ну, вы меня не уважаете – это уж точно.
Она сунула руку в свой ковровый саквояж и немного пошарила там, после чего извлекла наружу лист бумаги формата А4, сложенный восьмушкой.
– “Уважаемая Хенриэтта, – прочла она вслух, разворачивая его. – Большое спасибо за то, что позволили мне прочесть свой последний рассказ…”
– Вы разрешите? – перебил он.
