Говорят, наверху съедает животный страх: просто замираешь и не можешь идти дальше. Артисту пришлось пару раз подниматься и забирать смельчаков со ступенек. Удивительно безмятежно он шагал вверх — наученный опытом, наверно.
Конферансье уже не выходил к толпе с объятиями, а лишь стоял у доски с мелом в руках, будто собираясь что-то написать.
— А сколько людей дошли до верха? — спросили из толпы.
— Сколько дошли? — пауза. — В прошлом городе одиннадцать человек.
Возмущенный гул разнесся среди собравшихся.
— Да врет он все!
— Не могли одиннадцать дойти…
— Они бы не выполнили так много желаний! Сколько ж это денег…
Толпа держалась единым гудящим организмом. Конферансье переглянулся с артистами, видимо, донося мысль: здесь ловить нечего.
Эти приезжие явно считали нас трусами.
Тут меня что-то торкнуло, и я молча вышел вперед. Кажется, даже гул стих. Не смотря на конферансье (то ли из гордости, то из боязни передумать), я вошел в широкую дверь и остановился перед первой ступенькой.
— Считайте, — буркнул я кому-то позади себя.
Я неуверенно встаю на первую ступеньку…
— Двести шестнадцать, двести семнадцать, — слышу я голос конферансье.
Моя кисть белая от старательного держания за перила. Предплечье начинает ныть, но я стараюсь не обращать на это внимания. Пристально смотрю под ноги, чтоб не оступиться: страховки ведь нет, и если падать — то насмерть. Кажется, зрение фокусируется уже не так хорошо; на глаза потихоньку опускается пелена.
— Двести шестьдесят три…
Я останавливаюсь отдышаться и задираю голову кверху. От резкого движения по всему небу заискрились звездочки, и я закрываю глаза, чтобы не свалиться в обморок. Тело начинает пошатывать; вторая рука цепляется за перила, но глаза я не открываю — нужно прийти в себя.
Глубоко и ровно дышу, успокаиваясь.
— Все хорошо? — спрашивает снизу голос.
— Да, — бурчу себе под нос.
Сами поймут, когда пойду дальше.
Отпускаю левую руку и поднимаюсь выше, решив не глядеть под ноги: мой мозг сам знает, куда наступать. На удивление, шагается немного легче. Неуверенная улыбка проскальзывает на моем лице, но я быстро прячу ее: нужно сохранять концентрацию.
— Триста семь, триста восемь…
Хочется услышать крики птиц. Приятно находиться на высоте птичьего полета, вот так — без всяких страховок и спасения. Прямо как птица — надеешься только на свое тело, свои крылья (или руки). Малейший ветерок — и тебя снесет с пути.
Ноги шагают уже тяжелее. Надеюсь, что все же от усталости, а не от трусости.
Только что чуть не споткнулся о ступеньку и замер, вцепившись двумя руками в перила.
— Триста восемьдесят три, — доносится снизу.
Всего сто с лишним остается. А как спускаться вниз?
Эта мысль предательски залетает в мою голову и тут же поселяет ужас. Ладно забраться, но нужно же как-то спуститься на землю!
Зачем-то я оборачиваюсь назад и различаю вдалеке одно слипшееся пятно — фургона и людей. Ноги мои подкашиваются, и тело оседает на ступеньку, прижавшись к перилам. Кажется, оно уже не слушается меня.
— Все хорошо? — спрашивают снова.
— Да, — отвечаю я еще тише, чем в первый раз.
Все совсем не хорошо. Но остается всего сто с лишним ступенек…
Неимоверным усилием воли я поднимаюсь на ноги. Кажется, снизу это вызывает одобрительные выкрики — не уверен, что это не галлюцинации.
— Триста восемьдесят четыре, — считаю себе под нос. — Триста восемьдесят пять.
Ноги еле двигаются, но я обязан дойти хотя бы до четвертой сотни. Гордость и честолюбие теперь тащат меня наверх.
— Триста девяносто.
Коленки подкашиваются, отчего я спотыкаюсь чуть ли не на каждой ступеньке. Однако, испытывая муки, подобно Прометею, я заставляю себя подниматься выше. Шаг за шагом, поступь за поступью…
— Четыреста.
Я останавливаюсь, не ощущая ничего. Путь вперед кажется все таким же бесконечным, как и в начале; а оборачиваться я даже не хочу.
Усталость тяжестью сваливается на меня, и тело снова оседает на ступеньку, вызывая глухой стук.
— Хотя бы не только сердце в ушах стучит…
Снизу уже никто не спрашивает, все ли у меня хорошо. А может, и спрашивает, но я не обращаю внимания; рассеянность на такой высоте допустима.
Я прислоняюсь лицом к холодным перилам и таращусь вдаль, пытаясь там что-то разглядеть. Но за пределами нашего городка виднеются лишь убогие равнины, кое-где покрытые туманом. Картина полной обреченности…
Я уже смирился с тем, что не пойду выше, и сдаться оказывается даже немного приятно. Подъем закончился. Все закончилось. Почему-то я не знаю, как теперь жить дальше, но это уже заботы завтрашнего дня…
А сейчас я сижу на прохладной ступеньке и вяло улыбаюсь.
— Все хорошо? — долетает до моих ушей.
Но я не отвечаю: сами поймут, когда через полчаса я буду сидеть на этом же месте.
